Из имущества полковника ничего не сохранилось.
Жильнорман распорядился продать старьевщику его шпагу и мундир.
Соседи разграбили сад и растащили редкие цветы.
Остальные растения одичали, заглохли и погибли.
Мариус провел в Верноне двое суток.
После похорон он вернулся в Париж и засел за учебники, не вспоминая об отце, словно отец и не жил на свете.
Через два дня полковника похоронили, а через три забыли.
Мариус носил на шляпе креп.
Вот и все.
Глава пятая ЧТОБЫ СТАТЬ РЕВОЛЮЦИОНЕРОМ, ИНОГДА ПОЛЕЗНО ХОДИТЬ К ОБЕДНЕ
У Мариуса осталась от детства привычка к религии.
Как-то в воскресенье, отправившись к обедне в церковь Сен -Сюльпис, он прошел в придел Пресвятой девы, куда ребенком водила его тетка. В тот день он был рассеяннее и мечтательнее, чем обычно; остановившись за колонной, он машинально стал на колени на обитую утрехтским бархатом скамейку с надписью на спинке: "Господин Мабеф, церковный староста".
Служба только началась, как вдруг незнакомый старик со словами:
"Это мое место, сударь" - подошел к Мариусу.
Мариус поспешил подняться, и старик занял свою скамейку.
По окончании обедни Мариус в раздумье остановился в нескольких шагах от скамейки. Старик снова приблизился к нему.
- Извините, сударь, я уже побеспокоил вас и вот беспокою опять, - сказал он. - Но вы, по всей вероятности, сочли меня нехорошим человеком. Мне нужно объясниться с вами.
- Это совершенно излишне, сударь, - ответил Мариус.
- Нет, нет, - возразил старик, - я не хочу, чтобы вы плохо обо мне думали.
Видите ли, я очень дорожу этим местом.
Отсюда и обедня кажется мне лучше.
Вы спросите, почему?
Извольте, я вам расскажу.
На этом самом месте в течение десяти лет я наблюдал одного благородного, но несчастного отца, который, будучи по семейным обстоятельствам лишен иной возможности и иного способа видеть свое дитя, исправно приходил сюда раз в два-три месяца.
Он приходил, когда, как ему было известно, сына приводили к обедне.
Ребенок и не подозревал, что здесь его отец.
Возможно, он, глупенький, и не знал, что у него есть отец.
А отец прятался за колонну, чтобы его не видели.
Он смотрел на свое дитя и плакал.
Он обожал малютку, бедняга!
Мне это было ясно.
Это место стало для меня как бы священным, и у меня вошло в привычку сидеть именно здесь во время обедни.
Я предпочитаю мою скамью скамьям причта, а занимать их мог бы по праву как церковный староста.
Я даже знал немного этого несчастного человека.
У него был тесть, богатая тетка - словом, какая-то родня, грозившая лишить ребенка наследства, если отец будет видеться с ним.
Он принес себя в жертву ради того, чтобы сын стал впоследствии богат и счастлив.
Его разлучили с ним из-за политических убеждений.
Разумеется, я уважаю политические убеждения, но есть люди, не знающие ни в чем меры.
Господи помилуй! Ведь нельзя же считать человека чудовищем только потому, что он дрался под Ватерлоо! За это не разлучают ребенка с отцом.
При Бонапарте он дослужился до полковника.
А теперь как будто уже и умер.
Он жил в Верноне, -там у меня брат священник, -звали его не то Понмари... не то Монперси... у него был, как сейчас вижу, огромный шрам от удара саблей.
- Понмерси? - произнес Мариус, бледнея.
- Да, да. Понмерси.
А разве вы его знали?
- Это мой отец, сударь, - ответил Мариус.
Престарелый церковный староста всплеснул руками. - Так вы тот мальчик! - воскликнул он.
- Да, конечно, ведь теперь он должен быть уже взрослым мужчиной.
Ну, бедное мое дитя, вы можете смело сказать, что у вас был горячо любящий отец!
Мариус взял старика под руку и проводил до дома.