Ну что за болваны!
Наверное, какая-нибудь потаскушка, от которой в дрожь бросает!
Нынче у молодежи прескверный вкус!
- Давайте посмотрим, отец, - сказала старая дева.
Футлярчик открывался нажатием пружины.
Они не обнаружили в нем ничего, кроме тщательно сложенной бумажки.
- От той же к тому же, - с громким хохотом сказал Жильнорман.
- Я догадываюсь, что это такое.
Любовная записка!
- Ну прочтемте же ее! - сказала тетка и надела очки.
Затем развернула бумажку и прочла следующее:
"Моему сыну. Император пожаловал меня бароном на поле битвы под Ватерлоо.
Реставрация не признает за мной этого титула, который я оплатил своею кровью, поэтому его примет и будет носить мой сын.
Само собой разумеется, что он будет достоин его".
Невозможно передать, что почувствовали при этом отец и дочь.
На них точно пахнуло леденящим дыханием смерти.
Они не обменялись ни словом.
Жильнорман чуть слышно, как бы про себя, прошептал:
- Это почерк рубаки.
Тетка подвергла бумажку обследованию, повертела ею и так и сяк, затем положила обратно в футляр.
В ту же минуту из кармана сюртука Мариуса выпал продолговатый четырехугольный сверточек, завернутый в голубую бумагу.
Мадмуазель Жильнорман подняла его и развернула голубую бумагу.
Это была сотня визитных карточек Мариуса.
Мадмуазель Жильнорман протянула одну из них отцу, и тот прочел: Барон Мариус Понмерси.
Старик позвонил.
Вошла Николетта.
Жильнорман взял ленточку, футляр и сюртук и, бросив все на пол посреди гостиной, приказал:
- Унесите этот хлам.
Добрый час прошел в глубочайшем молчании.
И старик и старая дева сидели, отвернувшись друг от друга, но каждый, по всей вероятности, думал об одном и том же.
На исходе этого часа тетка Жильнорман промолвила: - Очень мило!
Несколько минут спустя вошел Мариус.
Он только что вернулся.
Не успел он переступить порог гостиной, как заметил в руке у деда свою визитную карточку, а дед, завидев его, тотчас впал в насмешливый, исполненный буржуазного высокомерия тон, в котором было нечто уничижающее.
- Так, так, так! - закричал он. - Оказывается, ты теперь барон.
Ну. поздравляю тебя.
А что это собственно значит?
- Это значит, -слегка покраснев, ответил Мариус, - что я сын своего отца.
Жильнорман перестал смеяться и резко сказал:
- Твой отец - это я.
- Мой отец, - продолжал Мариус, опустив глаза и храня суровый вид, - был человек скромный, но храбрый, доблестно служивший Республике и Франции, показавший свое величие в величайших исторических событиях, проживший четверть века на бивуаке, днем под картечью и пулями, ночью в снегу, в грязи и под дождем, человек, получивший двадцать ранений, захвативший два знамени и умерший забытым, заброшенным, виновным единственно в том, что слишком сильно любил двух неблагодарных - родину и меня!
Это было уж чересчур, Жилънорман не вытерпел.
При слове "республика" он встал, или, вернее, выпрямился во весь рост.
Каждое слово, произносимое Мариусом, оказывало такое же действие на лицо старого роялиста, как воздушная струя кузнечных мехов на горящий уголь.
Из темного оно стало красным, из красного - пунцовым, из пунцового - багровым.
- Мариус!
Мерзкий мальчишка! - воскликнул он.
- Я не знаю, каков был твой отец!
И знать не хочу!
Я о нем ничего не знаю и его самого не знаю!