Комбефер готов был коленопреклоненно молить о том, чтобы будущее наступило во всей своей нетронутой чистоте и чтобы ничто не омрачало великого и благородного поступательного движения народов.
"Нужно, чтобы добро оставалось свободным от всякого зла", - неустанно повторял он.
Действительно, если величие революции состоит в том, чтобы, не отрывая глаз от ослепительно сияющего идеала, стремиться к нему сквозь громы и молнии, обжигая руки в огне, обагряя их в крови, то красота прогресса - в сохранении безукоризненной чистоты: и Вашингтон, олицетворяющий прогресс, и Дантон, воплощающий революцию, отличаются друг от друга, как ангелы с крылами лебедя от ангелов с крылами орла.
Жан Прувер отличался еще большей мягкостью, чем Комбефер.
Повинуясь мимолетной фантазии, примешавшейся к серьезному и глубокому побуждению, породившему в нем весьма похвальный интерес к изучению средних веков, он переименовал себя из Жана в Жеана.
Жан Прувер был вечно влюблен, посвящал свои досуги возне с цветами, игре на флейте, сочинению стихов; он любил народ, жалел женщин, оплакивал горькую участь детей, одинаково твердо верил и в светлое будущее и в бога и осуждал революцию только за одну павшую по ее вине царственную голову - за голову Андре Шенье.
У него был мягкий голос с неожиданными переходами в резкие тона.
Он был начитан, как ученый, и мог почти сойти за ориенталиста, но прежде всего он был добр, и потому - это вполне понятно каждому, кто знает, насколько доброта и величие близки между собою, в поэзии отдавал предпочтение грандиозному.
Он знал итальянский, латинский, греческий и еврейский, но пользовался ими лишь затем, чтобы читать четырех поэтов: Данте, Ювенала, Эсхила и Исаию.
Из французских авторов он ставил Корнеля выше Расина, Агриппу д'Обинье выше Корнеля.
Он любил бродить по полям, заросшим диким овсом и васильками; облака занимали его, пожалуй, не менее житейских дел.
У него был как бы двусторонний ум, одной стороной обращенный к людям, другой - к богу, и он делил свое время между изучением и созерцанием.
По целым дням трудился он над социальными проблемами; заработная плата, капитал, кредит, брак, религия, свобода мысли, свобода любви, воспитание, карательная система, собственность, формы ассоциаций, производство, распределение- вот что составляло предмет его углубленных занятий. Он пытался разгадать загадку общественных низов, отбрасывающую тень на весь человеческий муравейник, а по вечерам наблюдал за громадами ночных светил.
Как и Анжольрас, он был единственным сыном богатых родителей.
Он говорил всегда тихо, ходил, опустив голову и потупя взор, улыбался смущенно, одевался плохо, казался неуклюжим, краснел по всякому поводу, был до крайности застенчив и при всем том неустрашимо храбр.
Фейи был рабочим -веерщиком, круглым сиротой. С трудом зарабатывая три франка в день, он имел одну заветную мечту - освободить мир.
Впрочем, была у него еще и другая забота-стать образованным, что на его языке означало также стать свободным.
Он без всякой посторонней помощи выучился грамоте и все свои знания приобрел самоучкой.
Фейи был человек большого сердца, всегда готовый широко раскрыть миру свои объятия.
Будучи сиротой, Фейи усыновил целые народы.
Лишенный матери, он обратил все свои помыслы к родине.
Он хотел, чтобы на земле не осталось ни одного человека без отчизны. С проницательностью выходца из народа он собственным умом дошел до того, что мы зовем теперь "идеей самосознания наций". Именно затем, чтобы негодовать с полным знанием дела, он и изучал историю.
В кружке юных утопистов, занимавшихся преимущественно Францией, он один представлял интересы чужеземных стран.
Его излюбленной темой являлись Греция, Польша, Венгрия, Румыния и Италия.
Он без конца, кстати и некстати, говорил о них с тем большей настойчивостью, что он сознавал свое право на это.
Захват Греции и Фессалии Турцией, Варшавы- Россией, Венеции Австрией - все эти акты насилия приводили его в сильнейшее раздражение.
Особенно возмущал его неслыханный грабеж, совершенный в 1772 году.
Искреннее негодование -лучший вид красноречия; именно такое красноречие и было ему свойственно.
Снова и снова возвращался он к 1772 году, к этой позорной дате, к благородному и отважному народу, который предательство лишило независимости, к совместному преступлению троих, к чудовищной ловушке, ставшей прототипом и зачином всех ужасных притеснений, которым подвергся с тех пор ряд благородных наций, самое существование которых оказалось вследствие этого, - если можно так выразиться, -под вопросом.
Все наблюдаемые в наши дни покушения на государственную самостоятельность ведут начало от раздела Польши.
Раздел Польши - теорема, все современные политические злодеяния -ее выводы.
В течение почти всего последнего века не было тирана и изменника, который не поспешил бы признать, подтвердить, скрепить своей подписью, парафировать nе varietur раздела Польши.
В списке предательств новейшего времени это предательство стоит первым.
Венский конгресс ознакомился с этим преступлением прежде, чем совершил свое собственное.
В 1772 году трубят сбор, в 1815-м делят добычу.
Таково было содержание речей Фейи.
Этот бедняк-рабочий взял на себя роль заступника справедливости, а она наградила его за это величием.
В праве заложено бессмертное начало.
Варшава так же не может оставаться татарской, как Венеция - немецкой.
Бороться за это -напрасный труд и потеря чести для королей.
Рано или поздно страна, пущенная ко дну, всплывает и снова появляется на поверхности.
Греция вновь становится Грецией, Италия- Италией.
Протест права против актов насилия не молкнет.
Кража целого народа не прощается за давностью.
Плоды крупных мошенничеств недолговечны.
С нации нельзя спороть метку, как с носового платка.
У Курфейрака был отец, которого все звали господин де Курфейрак.
К числу многих неверных понятий, которые составила себе буржуазия эпохи Реставрации об аристократизме и благородстве происхождения, принадлежит вера в частичку "де".
Частичка эта, как известно, не имеет ровно никакого значения.
Однако буржуазия времен "Минервы" так высоко расценивала это ничтожное "де", что почитала за долг отказываться от него.