Г-н де Шовелен стал именоваться г-ном Шовеленом, г-н де Комартен - г-ном Комартеном, г-н де Констан де Ребек - Бенжаменом Констаном, а г-н де Лафайет - г-ном Лафайетом Курфейрак, не желая отставать от других, также называл себя просто Курфейраком.
На этом мы могли бы, пожалуй, прервать дальнейший рассказ о Курфейраке, ограничившись ссылкой: Курфейрак - см. Толомьес.
Курфейрак и в самом деле был полон того молодого задора, который можно было бы назвать пылом молодости.
Позднее это исчезает, как грациозность котенка; двуногое очаровательное создание превращается в буржуа, четвероногое -в кота.
Такого рода душевный склад сохраняется в студенческой среде из поколения в поколение, переходит от молодежи старого к молодежи нового призыва, его передают из рук в руки, quasi cursores, почти без изменений. Вот почему, как мы уже сказали, всякий, кому довелось бы услышать Курфейрака в 1828 году, мог бы подумать, что слышит Толомьеса в 1817-м.
Но Курфейрак был честным малым.
Несмотря на кажущееся внешнее сходство их характеров, между ним и Толомьесом было большое различие.
То, что составляло их человеческую сущность, было у каждого совсем иным.
В Толомьесе сидел прокурор, в Курфейраке таился рыцарь.
Если Анжольрас был вождем, Комбефер - вожаком, то Курфейрак представлял собой центр притяжения.
Другие давали больше света, он - больше тепла, обладая действительно необходимым для центральной фигуры качеством: открытым, приветливым нравом.
Баорель принимал участие в кровавых беспорядках, происходивших в июне 1822 года, в связи с похоронами юного Лалемана.
Баорель был хороший малый, славившийся дурным поведением, транжира, мот, болтун и наглец, не лишенный, однако, щедрости, красноречия и смелости, и добряк, каких мало. Он носил жилеты самых нескромных цветов и придерживался самых красных убеждений. Отчаянный буян, иными словами - страстный любитель дебоша, предпочитавший его всему на свете, за исключением мятежа, которому, в свою очередь, предпочитал революцию, он всегда был готов для начала побить стекла, затем разворотить мостовую, а закончить низвержением правительства, подстрекаемый любопытством поглядеть, что же из этого восполучится. Он одиннадцатый год числился студентом. но и не нюхал юриспруденции, не обременяя себя учением.
Он избрал себе девизом:
"Адвокатом не буду", а гербом - ночной столик с засунутым в него судейским беретом.
Всякий раз, когда ему случалось проходить мимо здания юридического факультета, что бывало крайне редко, он наглухо застегивал свой редингот-до пальто в ту пору еще не додумались - и принимал разные гигиенические меры предосторожности.
О портале здания факультета он говорил:
"Красавец старик!", а о декане факультета Дельвенкуре:
"Монумент!"
Лекции, которые он посещал, служили ему темой для веселых песенок, профессора, которых слушал, - сюжетом для карикатур.
Он проживал, палец о палец не ударяя, довольно порядочный пенсион, что-то около трех тысяч франков.
Родители его были крестьяне, и ему удалось внушить им почтение к собственному сыну.
Он говорил про них:
"Они у меня деревенские, не городские, а потому умные".
Человек непостоянный, Баорель слонялся по разным кафе; другие обзаводятся привычками, у него их не было.
Он вечно фланировал.
Желание побродить свойственно всем людям, желание фланировать - только парижанам.
А в сущности, Баорель был гораздо более прозорливым и вдумчивым, чем казался с первого взгляда.
Он служил связующим звеном между Друзьями азбуки и некоторыми другими, к тому времени еще не совсем сложившимися кружками, которым предстояло, однако, в дальнейшем получить более определенную форму.
В нашем конклаве был один лысый молодой человек.
Маркиз д'Аваре, которого Людовик XVIII пожаловал герцогом за то, что он подсадил короля в наемный кабриолет в день, когда тот бежал из Франции, рассказывал, что в 1814 году, по возвращении из эмиграции, не успел король вступить на берег Кале, как какой-то неизвестный подал ему прошение.
"О чем вы просите?" - спросил король. -
"О месте почтмейстера, ваше величество". -
"Как вас зовут?" -
"Л'Эгль".
Король нахмурился, но, взглянув на подпись под прошением, увидел, что фамилия писалась не л'Эгль, а Легль.
Такое отнюдь не бонапартистское правописание тронуло короля. Он улыбнулся.
"Ваше величество! - продолжал проситель.
- Мой предок был псарь по прозвищу Легель, от этого прозвища произошла наша фамилия.
По-настоящему я зовусь Легель, сокращенно -Легль, а искаженно -л'Эгль".
Тут король перестал улыбаться.
Впоследствии, намеренно или по ошибке, он все же вручил просителю бразды правления в почтовой конторе в Мо.
Лысый друг азбуки был сыном этого л'Эгля, или Легля, и подписывался Легль (из Мо).
Товарищи звали его для краткости Боссюэ.
Боссюэ был веселым, но незадачливым парнем.
Неудачником по специальности.
Зато он ничего и не принимал близко к сердцу.
В двадцать пять лет он успел облысеть.
Отец его сумел в конце концов нажить и дом и земельный участок, а сын, впутавшись в какую-то аферу, поторопился потерять и землю и дом.
У него не осталось никаких средств.