Он был и учен и умен, но ему не везло. Ничто ему не удавалось.
Что бы он ни замыслил, что бы ни затеял - все оказывалось обманом и оборачивалось против него.
Если он колет дрова, то непременно поранит палец.
Если обзаведется подругой, то непременно вскоре обнаружит, что обзавелся и дружком.
Неприятности подкарауливали его на каждом шагу, но он не унывал.
Он говорил про себя, что ему "на голову со всех крыш валится черепица".
Спокойно, как должное, ибо привык к неудачам, встречал он удары судьбы и посмеивался над вздорными ее выходками, как человек, понимающий шутку.
Денег у него не водилось, зато не переводилась веселость.
Ему частенько случалось терять все до последнего су, но ни при каких обстоятельствах не терял он способности смеяться.
Когда к нему заявлялась беда, он дружески приветствовал ее как старую знакомую и похлопывал невзгоды по плечу. Он так сжился с лихой своей долей, что, обращаясь к ней, называл ее уменьшительным именем и говорил:
"Добро пожаловать, Горюшко!"
Преследования судьбы развили в нем изобретательность.
Он был очень находчив.
И хотя постоянно сидел без гроша, тем не менее всегда изыскивал способы, если приходила охота, производить "безумные траты".
В одну прекрасную ночь он дошел до того, что проел "целых сто франков", ужиная с какой-то вертихвосткой. Это вдохновило его на следующие, произнесенные в разгаре пиршества слова:
"Эй ты, сотенная девица, стащи-ка с меня сапоги!"
Боссюэ не торопился овладеть профессией адвоката. Он изучал юридические науки на манер Баореля.
Постоянного жилища у него не было, а подчас не было совсем никакого.
Он жил то у одного, то у другого приятеля. Чаще всего у Жоли.
Жоли изучал медицину и был на два года моложе Боссюэ.
Жоли представлял собой законченный тип мнимого больного, но из молодых. Он стал не столько врачом, сколько больным.
В двадцать три года он находил у себя всевозможные болезни и по целым дням рассматривал в зеркале свой язык.
Он утверждал, что человек может намагничиваться совершенно так же, как магнитная стрелка, и ставил на ночь свою кровать изголовьем на юг, а изножьем на север, чтобы, под влиянием магнитных сил земли, кровообращение его не нарушалось во сне.
Во время грозы он всегда щупал себе пульс.
Тем не менее это был самый веселый из всех друзей.
Такие, казалось бы, несовместимые свойства, как молодость и доходящая до мании мнительность, вялость и жизнерадостность, прекрасно уживались в нем, - в итоге получалось эксцентричное, но премилое создание, которое его товарищи, щедрые на крылатые созвучия, называли "Жолллли".
"Смотри, не улети на своих четырех "л"!"-шутил Жан Прувер.
Жоли имел привычку дотрагиваться набалдашником трости до кончика носа, что всегда служит признаком проницательности.
Всех этих молодых людей, столь не похожих друг на друга, объединяла общая вера в Прогресс; в конечном счете они заслуживали глубокого уважения.
Все они были родными сынами французской революции.
Самый легкомысленный из них становился серьезным, произнося:
"Восемьдесят девятый год".
Их отцы по плоти могли в прошлом, и даже в настоящем, принадлежать к фельянам, роялистам, доктринерам. Это не имело значения; молодежи не было никакого дела до неразберихи, царившей до них; в их жилах текла чистейшая кровь, облагороженная самыми высокими принципами, и они без колебаний и сомнений исповедовали религию неподкупного права и непреклонного долга.
Организовав братство посвященных, они начали втайне подготовлять осуществление своих идеалов.
Между этими людьми пылкого сердца и убежденного разума был один скептик.
Как попал он в их среду?
Он появился как нарост на ней.
Скептика этого звали Грантером; он имел обыкновение подписываться ребусом, ставя вместо фамилии букву Р.
Это был человек, отказывавшийся во что-либо верить.
Впрочем, он принадлежал к числу студентов, приобретавших за время прохождения курса в Париже обширнейшие познания. Так, он твердо усвоил, что кафе "Лемблен" славится наилучшим кофе, кафе "Вольтер" - наилучшим бильярдом, "Эрмитаж" на бульваре Мен - прекрасными оладьями и приятнейшими девицами, что у тетушки Саге великолепно жарят цыплят, у Кюветной заставы подают чудесную рыбу по-флотски, а у заставы Боев можно получить недурное белое винцо.
Словом, он знал все хорошие местечки. Кроме того, был тонким знатоком правил ножной борьбы, опытным фехтовальщиком и умел немного танцевать, ко всему прочему был не дурак выпить.
Он был невероятно безобразен. Ирма Буаси, самая хорошенькая из сапожных мастериц того времени, негодуя на его уродство, изрекла следующую сентенцию:
"Грантер, - заявила она, - есть нечто недопустимое". Однако ничто не могло поколебать самовлюбленного Грантера.
Ни одна женщина не ускользала от его пристального и нежного взора; всем своим видом он словно говорил:
"Захоти я только!" - и всячески старался уверить товарищей, что у женщин он просто нарасхват.
Такие слова, как: права народа, права человека, общественный договор, французская революция, республика, демократия, человечество, цивилизация, религия, прогресс - представлялись Грантеру чуть ли не бессмыслицей.
Он посмеивался над ними.
Скептицизм, эта костоеда ума, не оставил ему ни одной нетронутой мысли.
Ко всему на свете он относился иронически.
Любимый афоризм его был: