"В жизни достоверно одно -стакан вина".
Он глумился над всякой самоотверженностью, кто бы ни являл пример ее: брат или отец, Робеспьер ли младший, или Луазероль.
"Да ведь они на своей смерти немало выиграли?" восклицал он.
Распятье на его языке называлось "виселицей, которой здорово повезло".
Бабник, игрок, гуляка, вечно пьяный, он напевал себе под нос: "Люблю я красоток, люблю я вино" на мотив
"Да здравствует Генрих IV", чем очень досаждал нашим юным мечтателям.
Впрочем, и у этого скептика был предмет фанатического увлечения: не идея, не догма, не наука, не искусство, но человек, а именно -Анжольрас.
Грантер восхищался им, любил его, благоговел перед ним.
К кому же в этой фаланге людей непреклонных убеждений примкнул этот во всем сомневающийся анархист?
К самому непреклонному из всех.
Чем же покорил его Анжольрас?
Своими воззрениями?
Нет.
Своим характером.
Подобные случаи наблюдаются часто.
Тяготение скептика к верующему так же в порядке вещей, как существование закона взаимодополняемости цветов.
Нас всегда влечет то, чего недостает нам самим.
Никто не любит дневной свет более слепца.
Рослый полковой барабанщик-кумир карлицы.
У жабы глаза всегда подняты к небу.
Зачем?
Затем, чтобы видеть, как летают птицы.
Грантеру, в котором копошились сомнения, доставляло радость видеть, как в Анжольрасе парит вера.
Анжольрас был ему необходим.
Он не отдавал себе в этом ясного отчета и не доискивался причин, но целомудренная, здоровая, стойкая, прямая, суровая, искренняя натура Анжольраса пленяла его.
Он инстинктивно восхищался им, как своей противоположностью.
В нравственной своей дряблости, неустойчивости, расхлябанности, болезненности, изломанности он цеплялся за Анжольраса, как за человека с крепким душевным костяком.
Лишенный морального стержня, Грантер искал опоры в стойкости Анжольраса.
Рядом с ним и он становился в некотором роде личностью.
К этому необходимо добавить, что сам он представлял собою сочетание двух, казалось бы, несовместимых, элементов.
Он был насмешлив и вместе с тем сердечен.
При всем своем равнодушии он умел любить.
Ум его обходился без веры, но сердце не могло обойтись без привязанности.
Явление противоречивое, ибо привязанность - та же вера.
Такова была его натура.
Есть люди, как бы рожденные служить изнанкой, оборотной стороной другого.
К ним принадлежат Поллуксы, Патроклы, Низусы, Эвдамидасы, Гефестионы, Пехмейи.
Они могут жить, лишь прислонившись к кому-нибудь; их имена -только продолжение чужих имен и пишутся всегда с союзом "и" впереди; у них нет своей жизни, их жизнь-изнанка чужой судьбы.
Грантер был один из таких людей.
Он представлял собою оборотную сторону Анжольраса.
Можно утверждать с известным основанием, что в самих буквах алфавита заложено начало такой близости.
В алфавите О и П неразрывны; сказать О и П это все равно что сказать Орест и Пилад.
Грантер, подлинный сателлит Анжольраса, дневал и ночевал в кружке молодежи. Там он жил, только там чувствовал себя хорошо и не отставал от молодых людей ни на шаг.
Для него не было большей радости, чем следить, как в винном тумане перед ним мелькают их силуэты.
А его терпели за покладистость.
Верующий, трезвенник, Анжольрас презирал этого скептика и пьяницу.
Он снисходительно уделял ему немного жалости.
Грантер оставался на положении непризнанного Пилада.
Вечно терпя от суровости Анжольраса, грубо отталкиваемый и отвергаемый, он неизменно возвращался к Анжольрасу и говорил про него:
"Кремень, а не человек!"