Когда он поднял глаза, Комбефера уже не было.
Удовлетворившись, по-видимому, своей репликой на тирады Мариуса, он ушел, и все, за исключением Анжольраса, последовали за ним.
Комната опустела.
Анжольрас остался наедине с Мариусом и не сводил с него строгого взгляда.
Между тем, собравшись с мыслями, Мариус не признал себя побежденным; все внутри у него еще кипело, и это кипение, наверное, вылилось бы в ряд длиннейших силлогизмов, направленных против Анжольраса, если бы внезапно не послышался чей-то голос. Кто-то пел, спускаясь по лестнице.
Это был Комбефер, а пел он следующее:
Когда бы Цезарь дал мне славу,
И трон, и скипетр, и державу,
И мне велел за то предать
Мою возлюбленную мать,
Я Цезарю сказал бы прямо:
"Мне твоего не надо хлама,
Я мать свою люблю, слепец!
Я мать свою люблю!"
Нежное и вместе с тем суровое выражение, с каким Комбефер пел эти слова, придавали им какой-то особый, высокий смысл.
Мариус задумчиво поднял глаза и почти машинально повторил:
Я мать свою люблю ..
В ту же минуту он почувствовал на своем плече руку Анжольраса.
- Гражданин! - сказал, обращаясь к нему Анжольрас. - Мать- это Республика.
Глава шестая RES ANGUSTA* *Тяготы жизни (лат.).
Этот вечер оставил в душе Мариуса глубокий след и погрузил его в печаль и тьму.
Он испытывал то же, что, возможно, испытывает земля, когда ее вскрывают, врезаясь в нее железом, чтобы бросить семя; она чувствует в этот миг только боль от раны; трепет зарождающейся жизни и радостное ощущение зреющего плода приходят позднее.
Мариус был в мрачном настроении.
Он так недавно обрел веру! Неужели нужно отрекаться от нее?
Он убеждал себя, что не нужно.
Твердил себе, что не поддастся сомнениям, и тем не менее невольно поддавался им.
Стоять на распутье между двумя религиями, еще не расставшись с одной и еще не примкнув к другой, невыносимо тяжко; и лишь человеку-нетопырю милы такие потемки.
Мариус принадлежал к людям со здоровым зрением, и ему нужен был неподдельный дневной свет.
Полутьма сомнений угнетала его.
Вопреки желанию оставаться на старых позициях и не трогаться с места, его неудержимо тянуло и влекло вперед, побуждало исследовать, раздумывать, двигаться дальше.
"Куда же это приведет меня?" - задавал он себе вопрос.
Проделав длинный путь, чтобы приблизиться к отцу, он боялся, как бы снова не отдалиться от него.
И чем больше он размышлял, тем тяжелее становилось у него на сердце.
Всюду ему виделись крутые обрывы.
Ни с дедом, ни с друзьями не достиг он единомыслия: для одного он был слишком вольнодумным, для других -слишком отсталым; он чувствовал себя вдвойне одиноким, отвергнутым и старостью и молодостью.
Он перестал ходить в кафе "Мюзен".
Охваченный душевной тревогой, Мариус не думал о насущных сторонах жизни.
Но действительность не дает себя забыть.
Она не преминула напомнить о себе пинком.
Однажды утром хозяин гостиницы, войдя в комнату Мариуса, заявил:
- Господин Курфейрак поручился за вас.
- Да.
- Но я хотел бы получить деньги.
- Попросите Курфейрака зайти ко мне. Мне надо с ним переговорить, ответил Мариус.
Когда Курфейрак пришел и хозяин удалился, Мариус рассказал Курфейраку то, что до сих пор не удосужился рассказать, а именно, что теперь он одинок и что родных у него больше нет.
- Как же вы будете жить? -спросил Курфейрак.
- Не знаю, - ответил Мариус.
- Что вы намерены делать?
- Не знаю.
- Деньги у вас есть?