Он вспоминал теперь о Жильнормане с теплым чувством, однако твердо решил ничего не принимать от человека, "дурно относившегося" к его отцу.
Вот какую умеренную форму приняло теперь его былое возмущение.
К тому же он был счастлив, что ему пришлось пострадать и что страдания его не прекращались.
Ведь он страдал за отца.
Жизнь, исполненная суровой нужды, удовлетворяла его и нравилась ему.
С какой-то радостью он твердил себе, что "все это еще слишком хорошо"; что это искупление; что, не будь этого, он был бы позднее еще не так наказан за свое кощунственное равнодушие к отцу, к такому отцу! Ведь было бы несправедливо, если бы на долю отца выпали все страдания, а на его долю ничего. Да и что значат его труды и лишения по сравнению с героической жизнью полковника? И он приходил к выводу, что единственный способ стать близким отцу и походить на него - это так же мужественно бороться с нищетой, как доблестно тот боролся с врагом, и что именно это, наверное, и означали слова полковника:
"Он будет его достоин".
Слова эти Мариус по-прежнему хранил - правда, теперь уже не на груди, потому что записка полковника пропала, но в сердце.
Напомним, что в тот день, когда дед его выгнал, Мариус был еще ребенком, теперь он стал взрослым мужчиной.
Он сознавал это.
Нищета, повторяем, пошла ему на пользу.
Бедность в дни юности, если искус ее проходит благополучно, хороша тем, что направляет нашу волю к действию, а душу - к высоким целям.
Бедность обнажает материальную изнанку жизни во всей ее неприглядности и внушает к ней отвращение; следствием этого является неодолимая тяга к жизни духовной.
У богатого юноши сотни столь же блестящих, сколь и грубых, развлечений: скачки, охота, собаки, табак, карты, яства и еще многое другое; все это удовлетворяет низменные стороны человеческой души, в ущерб возвышенным и благородным ее сторонам.
Бедный юноша трудом добывает хлеб насущный, он должен утолить голод, а когда утолит его, то может предаться мечтаниям.
Ему доступны бесплатные зрелища, даруемые богом: он созерцает небо, просторы, звезды, цветы, детей, человечество, среди которого страждет, мир творений, в котором он является светочем.
И, созерцая, он познает через человечество душу людей, а через мир творений - бога.
Он мечтает и чувствует себя великим, мечты уносят его все дальше и дальше, и в нем пробуждается нежность.
От эгоизма, который присущ страдающему человеку, он переходит к сочувствию, которое присуще человеку мыслящему.
В нем проявляется чудесная способность забывать о себе и сострадать другим.
При мысли о бесчисленных радостях, которыми природа щедро награждает души, открытые ей, и в которых отказывает душам, для нее закрытым, - он, обладатель миллионов духовных благ, испытывает жалость к обладателям миллионного состояния.
И чем больше просвещается его ум, тем меньше ненависти остается у него в сердце.
Да и бывает ли он несчастен?
Нет.
Молодого человека нищета не делает нищим.
Любой мальчишка, как бы беден он ни был, своим здоровьем, силой, быстрой походкой, блеском глаз, горячей кровью, переливающейся в жилах, темным цветом волос, румянцем щек, алостью губ, белизною зубов, чистотою дыханья всегда составит предмет зависти для старика, будь то сам император.
И потом, каждое утро юноша берется за работу, чтобы добыть себе пропитание; и пока руки его добывают это пропитание, спина гордо выпрямляется, а ум обогащается мыслями.
Закончив дневной урок, он снова весь отдается созерцанию, неизреченным восторгам и радостям. Жизненный путь его скорбен, полон препятствий и терний, под ногами у него камни, а иной раз и грязь, но голова всегда озарена светом.
Он тверд, кроток, спокоен, тих, вдумчив, серьезен, невзыскателен, снисходителен, и он благословляет бога за то, что тот даровал ему два сокровища, недоступные многим богачам: труд, с которым он обрел свободу, и мысль, с которой он обрел достоинство.
Это именно и произошло с Мариусом.
По правде говоря, он, пожалуй, был чересчур склонен к созерцанию.
Добившись более или менее верного заработка, он на этом и успокоился, решив, что бедным быть лучше, и урезал время работы, чтобы иметь больше досуга для размышления. Случалось, что он проводил целые дни в раздумье, словно зачарованный, погрузившись в немое сладострастие внутренних восторгов и озарений.
Жизненную задачу он разрешал для себя так: как можно меньше отдаваться труду ради материальных благ и как можно больше ради духовной пользы. Иначе говоря -жертвовать повседневным нуждам лишь несколькими часами, а все остальное время отдавать вечному.
Он полагал, что ни в чем не нуждается, но не замечал, что понятая таким образом созерцательная жизнь превращается в итоге в одну из форм лени; удовольствовавшись самым необходимым, он слишком рано вздумал отдыхать.
Совершенно ясно, что для деятельной и благородной натуры Мариуса такое состояние могло быть лишь переходным и что при первом же столкновении с неизбежными для всякой человеческой судьбы трудностями он сбросит с себя дремоту.
Несмотря на свое адвокатское звание и вопреки тому, что думал на этот счет старик Жильнорман, он не только не "сутяжничал", но вовсе не занимался адвокатурой.
Мечтательность внушила ему отвращение к юриспруденции.
Водиться со стряпчими, торчать в судах, гоняться за практикой -какая тоска!
Да и к чему это?
Он не видел никаких оснований менять род занятий.
Работа в скромной книготорговле обеспечивала ему без большой затраты труда надежный заработок, и его вполне хватало Мариусу.
Один из книготорговцев, на которых он работал, - если не ошибаюсь, это был Мажимель, - предложил ему поселиться у него, обещая предоставить хорошую квартиру и постоянную работу с жалованьем полторы тысячи франков в год.
Хорошая квартира!
Полторы тысячи франков!
Это, конечно, недурно.
Но лишиться свободы!
Превратиться в наемника!
В своего рода литературного приказчика!
По мнению Мариуса, принять предложение означало бы одновременно улучшить и ухудшить свое положение: выиграть с точки зрения материального благополучия и проиграть с точки зрения человеческого достоинства. Это означало бы променять неприкрашенную, но прекрасную бедность на уродливую и смешную зависимость. Из слепого превратиться в кривого.
Он отказался.