Мариус жил уединенно.
В силу природной склонности держаться особняком, а также и потому, что его отпугнули, он так и не вошел в кружок, возглавляемый Анжольрасом.
Они остались приятелями, были готовы, если бы понадобилось, оказать один другому любую услугу, но и только.
У Мариуса было два друга: Курфейрак и Мабеф; один был молод, другой -стар.
Он больше льнул к старику.
Во-первых, ему он был обязан своим душевным переворотом, во-вторых - благодаря ему он узнал и полюбил своего отца.
"Он снял с моих глаз катаракту", - говорил Мариус.
И действительно, церковный староста сыграл в судьбе Мариуса решающую роль.
Правда, Мабеф явился лишь покорным и бесстрастным орудием провидения.
Он осветил Мариусу истинное положение дел случайно и сам того не подозревая, как освещает комнату свеча, кем-нибудь туда внесенная. И он был именно свечой, а не тем, кто ее вносит.
Что же касается перемены, происшедшей в политических воззрениях Мариуса, то Мабеф был совершенно неспособен ни понять, ни приветствовать ее, ни руководить ею.
Так как впоследствии нам предстоит еще встретиться с Мабефом, то мы считаем нелишним сказать о нем несколько слов.
Глава четвертая МАБЕФ
В тот день, когда Мабеф сказал Мариусу:
"Разумеется, я уважаю политические убеждения", он выразил подлинные свои чувства.
Все политические убеждения были для него безразличны, он готов был уважать любые из них, лишь бы они не нарушали его покоя,-он уподоблялся в этом случае грекам, именовавшим фурий "прекрасными, благими, прелестными", Эвменидами.
Самому Мабефу политические воззрения заменяла страстная любовь к растениям и еще большая - к книгам.
Как у всех его современников, у него был ярлычок, оканчивавшийся на ист, без которого тогда никто из обходился. Однако Мабеф не был ни роялистом, ни бонапартистом, ни хартистом, ни орлеанистом, ни анархистом, -он был букинистом.
Он не понимал, как могут люди ненавидеть друг друга из-за такой "чепухи", как хартия, демократия, легитимизм, монархия, республика и т. п., когда на свете существует такое множество мхов, трав и кустарников, которыми можно любоваться, и такое множество всяческих книг, не только in folio, но и в одну тридцать вторую долю, которые можно листать.
Впрочем, он желал приносить пользу. Коллекционирование книг не мешало ему читать, а занятия ботаникой заниматься садоводством.
Когда между ним и Понмерси завязалось знакомство, обнаружилось, что у них с полковником общая страсть. Опыты, которые полковник проделывал над цветами, Мабеф проделывал над плодами.
Ему удавалось получать семенные сорта груш, не менее сочные, чем сенжерменские; по-видимому, именно его трудам обязана своим происхождением знаменитая теперь октябрьская мирабель, не уступающая по ароматности летней.
Он ходил к обедне скорее по мягкости характера, нежели из набожности, а также потому, что, любя человеческие лица и ненавидя шум толпы, лишь в церкви видел собрание людей безмолвствующих.
Полагая, что необходимо иметь какое-либо общественное положение, он избрал себе должность церковного старосты.
Ко всему прочему, за весь его век ему не довелось полюбить женщину сильнее луковицы тюльпана, мужчину- сильнее эльзевира.
Ему уже давно перевалило за шестьдесят, когда кто-то однажды спросил его:
"Разве вы никогда не были женаты?" -"Не припоминаю", -ответил он.
Если ему случалось- а с кем это не случается? -вздыхать иногда:
"Ах, будь я богат!" -то он говорил это не как старик Жильнорман, заглядываясь на красотку, а любуясь старинной книгой.
У него жила старая экономка.
Когда он спал, его скрюченные ревматизмом пальцы торчали бугорками под складками простыни (следствие хирагры в легкой форме).
Он написал и издал книгу Флора окрестностей Котере. Сочинение это, украшенное цветными таблицами, клише которых хранились у него, пользовалось довольно широкой известностью; он сам продавал его.
Два-три раза в день в его квартире на улице Мезьер раздавался звонок покупателя.
Он выручал около двух тысяч франков в год, чем и ограничивался почти весь его доход.
Несмотря на бедность, он сумел, терпеливо отказывая себе во всем, постепенно собрать драгоценную коллекцию редких изданий.
Он выходил из дому не иначе как с книгой под мышкой, а возвращался нередко с двумя.
Единственным украшением четырех комнат в нижнем этаже, которые он снимал вместе с садиком, являлись оправленные в рамки гербарии и гравюры старых мастеров.
От одного вида сабли или ружья кровь застывала у него в жилах.
Ни разу в жизни он близко не подошел к пушке, даже к той, что у Дома инвалидов.
У него была совершенно седая голова, здоровый желудок, беззубый рот и такой же беззубый ум. Он весь подергивался, говорил с пикардийским акцентом, смеялся детским смехом, был очень пуглив и всем своим видом напоминал старого барана. У него был брат священник, но, не считая старика Руайоля, хозяина книжной лавки у ворот Сен -Жак, он ни к кому на свете не питал ни дружбы, ни привязанности.
Заветной мечтой его было акклиматизировать во Франции индиго.
Образец святой простоты являла собой его служанка.
Добрая старушка так и осталась девицей.
Кот Султан, мурлыканье которого могло бы поспорить для нее с Мизерере Аллегри в исполнении Сикстинской капеллы, заполнял все ее сердце и поглощал весь запас неистраченной нежности.
О мужчинах она и не помышляла.
Ни за что не решилась бы она изменить своему коту; она была такой же усатой, как он.
Единственную ее гордость составляла белизна чепцов.
Воскресное послеобеденное время она посвящала пересчитыванию белья в сундуке или раскладыванию на кровати кусков материи, которые покупала себе на платья, но никогда не отдавала шить.
Она умела читать.
Мабеф прозвал ее "тетушка Плутарх".