Однажды утром, когда Жильнорман был занят чтением не то Ежедневника, не то какой-то другой газеты того же сорта, вошла дочь и сладким голосом, ибо речь шла об ее любимчике сказала:
- Папенька! Нынче утром Теодюль собирался прийти засвидетельствовать вам свое почтение.
- Кто такой Теодюль?
- Ваш внучатный племянник.
- А-а! - протянул дед.
Затем он снова принялся читать, выкинув из головы внучатного племянника какого-то там Теодюля, и вскоре пришел в сильнейшее раздражение, что с ним случалось почти всякий раз, как он читал газеты.
В "листке", который он держал в руках, само собою разумеется -роялистского толка, без всяких околичностей сообщалось об одном незначительном и обыденном для Парижа той поры факте, а именно
"Завтра, в полдень, на площади Пантеона состоится совещание студентов юридического и медицинского факультетов".
Речь шла об одном из злободневных тогда вопросов об артиллерии национальной гвардии и конфликте между военным министром и "гражданской милицией" из-за установленных во дворе Лувра пушек.
Это и должно было служить предметом "обсуждения" на студенческом совещании.
Этого было вполне достаточно, чтобы Жильнорман вскипел.
Он вспомнил о Мариусе, который тоже был студентом и который, наверно, вместе с другими отправится в полдень "совещаться" на площадь Пантеона.
За этими мучительными мыслями и застал его поручик Теодюль, предусмотрительно одетый в штатское и тихонько введенный в комнату мадмуазель Жильнорман.
Улан рассудил, что "старый колдун, конечно, не все упрятал в пожизненную ренту, и ради этого, так уж и быть, можно себе позволить изредка наряжаться шпаком"
- Теодюль, ваш внучатный племянник! - громким голосом произнесла мадмуазель Жильнорман, обращаясь к отцу.
И тут же шепнула поручику:
- Смотри, ни в чем ему не перечь.
Затем она удалилась.
Поручик, не привыкший к столь почтенному обществу, не без робости пролепетал:
"Здравствуйте, дядюшка", и отвесил какой-то непонятный поклон, машинально, по привычке, начав его по-военному, а закончив по -штатски.
-А, это вы! Прекрасно, садитесь, -проговорил дед.
И тотчас же позабыл об улане.
Теодюль сел, а Жилыюрман встал.
Засунув руки в жилетные карманы и сжимая старыми, дрожащими пальцами часы, которые лежали в обоих карманах, он принялся ходить взад и вперед по комнате, рассуждая вслух:
- Сопливая команда! А туда же -собираться! Слыханное ли дело: не где-нибудь, а на площади Пантеона!
Несчастные сосунки, вчера только от кормилиц, молоко на губах не обсохло, а туда же -совещаться завтра в полдень!
К чему, к чему это приведет?
Совершенно ясно только к гибели.
Вот куда завели нас эти голоштанники!
Гражданская артиллерия!
Совещаться о гражданской артиллерии!
Выходить на улицу, горланить -полагается ли национальной гвардии палить из пушек или нет!
А в какой компании они там очутятся?
Полюбуйтесь на плоды якобинства!
Чем угодно поручусь, миллион об заклад поставлю, что, кроме беглых да помилованных каторжников, там никого не сыщешь.
Республиканец и острожник-два сапога пара.
Карно спрашивал:
"Куда прикажешь мне идти, изменник?"
А Фуше отвечал:
"Куда угодно, дурак!"
Все они такие, ваши республиканцы.
- Совершенно верно, -подтвердил Теодюль.
Жильнорман слегка повернул голову и, взглянув на Теодюля, продолжал
- И подумать только, что у этого негодяя хватило низости стать карбонарием?
Зачем ты покинул мой дом?
Чтобы стать республиканцем!
Выдумал!
Во-первых, народ не хочет твоей республики. Она ему совсем не нужна. У него мозги на месте. Он прекрасно знает, что короли всегда были и будут, он прекрасно знает, что в конце концов народ - это только народ, его, понимаешь ли, смешит твоя республика, глупая твоя голова!
Что может быть омерзительнее этой придури?
Втюриться в Отца Дюшена, строить глазки гильотине, распевать серенады и тренькать на гитаре под балконом девяносто третьего года! Да такая молодежь и плевка не стоит, до того она тупа!