И все попадаются на эту удочку.
Никто не ускользнет.
Теперь достаточно вдохнуть воздуха улицы, и разума как не бывало!
Девятнадцатый век - это яд.
Какой-нибудь шельмец-мальчишка, а уж отпустил себе козлиную бородку, вообразил, что он умнее всех, и скорей от стариков родителей наутек.
Это по -республикански, это романтично.
А что это за штука такая - романтизм?
Сделайте одолжение, объясните мне, что это за штука?
Сплошное дурачество.
Год назад все бегали на Эрнани.
Скажите на милость, Эрнани! Разные там антитезы, ужасы. И написано даже не по-французски!
А теперь вдруг поставили пушки на Луврский двор.
Вот до чего докатились!
- Вы совершенно правы, дядюшка, - сказал Теодюль.
- Пушки во дворе музея!
С какой стати?
К чему там пушки? - не унимался Жильнорман. - Обстреливать Аполлона Бельведерского, что ли?
Какое отношение имеют пушечные ядра к Венере Медицейской?
Что за мерзавцы вся эта нынешняя молодежь!
И сам их Бенжамен Констан тоже не велика фигура!
А если и попадется среди них не подлец - значит, болван!
Они всячески себя уродуют, безобразно одеваются, робеют перед женщинами и вьются подле юбок с таким видом, словно милостыню просят; девчонки. глядя на них, прыскают. Честное слово, можно подумать, что бедняги страдают любвебоязнью.
Они не только неказисты - они еще и глупы; им любо повторять каламбуры Тьерселена и Потье. Сюртуки сидят на них безобразно, в их жилетах щеголять только конюхам, сорочки у них из грубого полотна, панталоны из грубой шерсти, сапоги из грубой кожи; а каково оперенье - таково и пенье.
Их словечки разве только на их подметки годятся.
И у всех этих безмозглых младенцев есть, изволите ли видеть, свои политические воззрения!
Следовало бы строжайше запретить всякие политические воззрения.
Они фабрикуют системы, перекраивают общество, разрушают монархию, топчут в грязь законы, ставят дом вверх дном, моего портье превращают в короля, потрясают до основания Европу, переделывают весь мир, а сами рады -радешеньки, если доведется украдкой полюбоваться икрами прачек, влезающих на тележки!
Ах, Мариус!
Ах, бездельник! Вопить на площади, спорить, доказывать, принимать меры!
Боже милосердный, это называется у них мерами!
Смута все больше мельчает, становится глупостью.
В мое время я видел хаос, а теперь вижу кутерьму.
Школяры, обсуждающие судьбы национальной гвардии! Такого не увидишь даже у краснокожих оджибвеев и кадодахов!
Дикари, разгуливающие нагишом, с башкой, утыканной перьями, словно волан, и с дубиной в лапах,-и те не такие скоты, как эти бакалавры!
Молокососы!
Цена-то им грош, а корчат из себя умников, хозяев, совещаются, рассуждают!
Нет, это конец света.
Совершенно ясно - конец этого презренного шара, именуемого земным.
Вот-вот и Франция вместе с ним испустит последний вздох.
Совещайтесь же, дурачье!
И так будет продолжаться, пока они не перестанут ходить читать газеты под арки Одеона.
Стоит эго всего одно су, но в придачу надо отдать здравый смысл, рассудок, сердце, душу и ум.
Побывают там - и вон из семьи.
Все газеты - чума, даже Белое знамя!
Ведь Мортенвиль был в сущности якобинцем.
Боже милосердный! Теперь он может быть доволен: он довел своего деда до отчаянья!
- Это не подлежит никакому сомнению, - согласился Теодюль.
Воспользовавшись тем, что Жильнорман умолк, чтобы перевести дух, улан нравоучительно добавил:
- Из газет следовало бы сохранить только Монитер, а из книг - Военный ежегодник.
- Все они вроде Сийеса! - снова заговорил Жильнорман. -Из цареубийц -в сенаторы! Этим они все кончают.