Сперва хлещут друг друга республиканским тыканьем, а потом требуют, чтобы их величали сиятельствами.
Сиятельные сморчки, убийцы, сентябристы!
Сийес - философ!
Я горжусь тем, что всегда ценил философию этих философов не выше очков гримасника из сада Тиволи.
Однажды я видел проходившую по набережной Малаке процессию сенаторов в бархатных фиолетовых мантиях, усеянных пчелами, и в шляпах, как у Генриха Четвертого.
Они были омерзительны.
Настоящие придворные мартышки его величества тигра.
Уверяю вас, граждане, что ваш прогресс - безумие, ваше человечество - мечта, ваша революция - преступление, ваша республика - уродина, ваша молодая, девственная Франция выскочила из публичного дома. Довожу это до сведения всех вас, кто бы вы ни были-журналисты, экономисты, юристы, пусть даже большие ревнители свободы, равенства и братства, чем нож гильотины!
Вот что, милые друзья!
- Черт побери! - воскликнул поручик. - Как это верно!
Жильнорман опустил руку, обернулся, посмотрел в упор на улана Теодюля и отрезал:
- Дурак!
Книга шестая ВСТРЕЧА ДВУХ ЗВЕЗД
Глава первая ПРОЗВИЩЕ КАК СПОСОБ ОБРАЗОВАНИЯ ФАМИЛИИ
В ту пору Мариус был красивым юношей среднего роста, с шапкой густых черных волос, с высоким умным лбом и нервно раздувающимися ноздрями. Он производил впечатление человека искреннего и уравновешенного; выражение его лица было горделивое, задумчивое и наивное.
В округлых, но отнюдь не лишенных четкости линиях его профиля было что-то от германской мягкости, проникшей во французский облик через Эльзас и Лотарингию, и то отсутствие угловатости, которое так резко выделяло сикамбров среди римлян и отличает львиную породу от орлиной.
Он вступил в тот период жизни, когда ум мыслящего человека почти в равной мере глубок и наивен.
В сложных житейских обстоятельствах он легко мог оказаться несообразительным; однако новый поворот ключа -и он оказывался на высоте положения.
В обращении он был сдержан, холоден, вежлив и замкнут.
Но у него был прелестный рот, алые губы и белые зубы, и улыбка смягчала суровость его лица.
В иные минуты эта чувственная улыбка представляла странный контраст с его целомудренным лбом.
Глаза у него были небольшие, взгляд открытый.
В худшие времена своей нищеты Мариус не раз замечал, что девушки заглядывались на него, когда он проходил, и, затаив в душе смертельную муку, спешил спастись бегством или спрятаться.
Он думал, что они смотрят на него потому, что на нем обноски, и смеются над ним. На самом деле они смотрели на него потому, что он был красив, и мечтали о нем.
Это безмолвное недоразумение, возникшее между встречными красотками и Мариусом, сделало его нелюдимым.
Он не остановил своего выбора ни на одной по той простой причине, что бегал от всех.
Вот так он и жил - "по-дурацки", как выражался Курфейрак.
- Не лезь в святоши (они были на "ты": в юности друзья легко переходят на "ты"),-говорил Курфейрак. -Мой тебе совет, дружище: поменьше читай и хоть изредка поглядывай на прелестниц.
Плутовки не так уж плохи, поверь мне, Мариус!
А будешь бегать от них да краснеть - отупеешь.
Иногда при встрече Курфейрак приветствовал его словами: "Добрый день, господин аббат!"
Послушав Курфейрака, Мариус по меньшей мере с неделю еще усерднее избегал женщин, и молодых и старых, да и самого Курфейрака.
Все же нашлись на белом свете две женщины, от которых он не убегал и которых не опасался.
По правде говоря, он был бы очень удивлен, если бы ему сказали, что это - женщины.
Одна из них была бородатая старуха, подметавшая его комнату. Глядя на нее, Курфейрак уверял, будто
"Мариус именно потому и не отпускает бороды, что ее отпустила его служанка".
Другая была девочка; он очень часто видел ее, но не обращал на нее внимания.
Больше года назад Мариус заметил в одной из пустынных аллей Люксембургского сада, тянувшейся вдоль ограды Питомника, мужчину и совсем еще молоденькую девушку, сидевших рядом, почти всегда на одной и той же скамейке, в самой уединенной части аллеи, выходившей на Западную улицу.
Всякий раз, когда случай, без вмешательства которого не обходятся прогулки людей, погруженных в свои мысли, приводил Мариуса в эту аллею, - а это бывало почти ежедневно, - он находил там эту парочку.
Мужчине можно было дать лет шестьдесят; он казался печальным и серьезным, а своим крепким сложением и утомленным видом напоминал отставного военного.
Будь на нем орден, Мариус подумал бы, что перед ним бывший офицер.
Лицо у него было доброе, но он производил впечатление человека необщительного и ни на ком не останавливал взгляда.
Он носил синие панталоны, синий редингот и широкополую шляпу, на вид новенькие, с иголочки, черный галстук и квакерскую сорочку, то есть ослепительной белизны, но из грубого полотна.
"Чистюля-вдовец!" - крикнула однажды, проходя мимо, гризетка.
Голова у него была совсем седая.
В первый раз, когда Мариус увидел, как девочка, сопровождавшая старика, села подле него на скамью, которую они себе, видимо, облюбовали, она показалась ему тринадцати -четырнадцатилетним подростком, почти до уродливости худым, неуклюжим и ничем не примечательным. Одни только глаза ее еще подавали надежду стать красивыми, но во взгляде этих широко открытых глаз таилась какая-то неприятная невозмутимость.
Одета она была по-старушечьи и вместе с тем по-детски, на манер монастырских воспитанниц, в черное, плохо скроенное платье из грубой мериносовой материи.
Старика и девочку можно было принять за отца и дочь.
Первые два-три дня Мариус с любопытством разглядывал пожилого человека, которого еще нельзя было назвать стариком, и девочку, которую еще нельзя было назвать девушкой. Затем он перестал думать о них.
А те, должно быть, даже не замечали его.