- Потому что у меня нет денег.
- Как жаль! -сказала маркиза де Р.-У меня в кошельке только четыре су.
- Все равно. Давайте.
И он взял четыре су.
Маркиза де Р. продолжала:
- Этих денег вам не хватит на постоялый двор.
Но, скажите, пытались ли вы устроиться где-нибудь?
Не можете же вы провести так всю ночь.
Вам, наверное, холодно, вы голодны.
Кто-нибудь мог бы приютить вас просто из сострадания.
- Я стучался во все двери.
- И что же?
- Меня отовсюду гнали.
Добрая женщина прикоснулась к плечу незнакомца и указала ему на низкий домах, стоявший по ту сторону площади, рядом с епископским дворцом.
- Вы говорите, что стучались во все двери? - еще раз спросила она.
- Да.
- А в эту?
- Нет.
- Так постучитесь.
Глава вторая МУДРОСТЬ, ПРЕДОСТЕРЕГАЕМАЯ БЛАГОРАЗУМИЕМ
В этот вечер, после обычной прогулки по городу, епископ Диньский довольно долго сидел, затворившись у себя в комнате.
Он был занят обширным трудом на тему об обязанностях, который, к сожалению, так и остался незавершенным.
Он тщательно собирал вое сказанное отцами церкви и учеными по этому важному вопросу.
Его труд делился на две части: в первой говорилось об обязанностях общечеловеческих, во второй - об обязанностях каждого человека, в зависимости от общественного его положения.
Общечеловеческие обязанности -суть великие обязанности.
Их четыре.
Апостол Матфей определяет их так: обязанности по отношению к богу (Матф., VI), обязанности по отношению к самому себе (Матф., V.
29, 30), обязанности по отношению к ближнему (Матф., VII, 12}, обязанности по отношению к творениям божиим (Матф., VI, 20, 25).
А что до остальных обязанностей, то епископ нашел их обозначенными и предписанными в других местах: обязанности государей и подданных - в Послании к Римлянам; судей, жен, матерей и юношей -у апостола Петра; мужей, отцов, детей и слуг -в Послании к Ефесянам; верующих - в Послании к Евреям; девственниц - в Послании к Коринфянам.
Все эти предписания он старательно объединял в одно гармоническое целое, которое ему хотелось сделать достоянием человеческих душ.
В восемь часов вечера он еще работал, держа на коленях раскрытую толстую книгу и ухитряясь при этом делать записи на четвертушках бумаги. Как всегда в это время, в комнату вошла Маглуар, чтобы взять столовое серебро из шкафчика, висевшего над его кроватью.
Через минуту, вспомнив, что стол накрыт и что сестра, должно быть, уже ждет его, епископ закрыл книгу, встал из-за стола и вышел в столовую.
Столовая представляла собой продолговатую комнату с камином, с дверью, выходившей прямо на улицу (мы уже говорили об этом), и окном в сад.
Маглуар действительно кончала накрывать на стол.
Не отрываясь от дела, она разговаривала с Батистиной.
На столе горела лампа; стол стоял близко от камина, где был разведен довольно яркий огонь.
Нетрудно представить себе этих двух женщин, из которых каждой было за шестьдесят: Маглуар - низенькую, полную, подвижную; Батистину - кроткую, худощавую, хрупкую, немного выше ростом, чем ее брат, в шелковом платье красновато-бурого цвета, которое было модно в 1806 году в Париже, когда она купила его, и которое верно служило ей до сих пор.
Употребляя простонародное выражение, имеющее ту заслугу, что оно одним словом передает мысль, на которую едва хватило бы целой страницы, скажем, что с виду Маглуар была "из простых", а Батистина - "из господ".
Маглуар носила на голове белый чепец с гофрированными оборками, а на шее золотой крестик - единственное золотое женское украшение, которое можно было найти в этом доме; белоснежная косынка оживляла ее черное платье из толстой шерстяной материи с широкими короткими рукавами; передник из бумажной ткани в красную и зеленую клетку, перехваченный на талии зеленым кушаком, и такой же нагрудник, приколотый сверху двумя булавками, довершал ее туалет; на ногах у нее были грубые башмаки и желтые чулки, какие носят жительницы Марселя.
Платье Батистины было скроено по фасону 1806 года; короткая талия, узкая юбка, рукава с наплечниками, клапаны и пуговки.
Свои седые волосы она прикрывала завитым париком, причесанным "под ребенка", как тогда говорили.
Маглуар производила впечатление неглупой, живой и добродушной женщины, хотя неодинаково приподнятые углы рта и верхняя губа, которая была у нее толще нижней, придавали выражению ее лица оттенок грубоватости и властности.
Пока монсеньор молчал, она разговаривала с ним весьма решительно, сочетая почтительность с фамильярностью, но стоило монсеньору заговорить, и - мы уже убедились в этом - она повиновалась так же беспрекословно, как и ее хозяйка.
Батистина даже не разговаривала.
Она ограничивалась тем, что повиновалась и одобряла.
Даже в молодости она не отличалась миловидностью: у нее были большие голубые глаза навыкате и длинный, с горбинкой, нос, но все лицо ее, все ее существо - мы уже говорили об этом вначале - дышало невыразимой добротой.
Она и всегда была предрасположена к кротости, а вера, милосердие, надежда - эти три добродетели, согревающие душу, - мало-помалу возвысили эту кротость до святости.
Природа сделала ее агнцем, религия превратила ее в ангела.
Бедная святая девушка!
Милое исчезнувшее воспоминание!