- Да, - ответил епископ, - вас зовут "брат мой".
- Знаете что, господин кюре! - вскричал путник.
- Входя к вам, я был очень голоден, но вы так добры, что сейчас я и сам уж не знаю, что со мной, - у меня как будто и голод пропал.
Епископ посмотрел на него и спросил:
- Вы очень страдали?
- Ох! Арестантская куртка, ядро, прикованное к ноге цепью, голые доски вместо постели, зной, стужа, работа, галеры, палочные удары! Двойные кандалы за ничтожную провинность. Карцер за одно слово. Даже на больном, в постели, все равно кандалы.
Собаки, и те счастливее нас!
Девятнадцать лет!
А всего мне сорок шесть.
Теперь вот желтый паспорт.
Вот и все.
- Да, -сказал епископ, -вы вышли из юдоли печали.
Но послушайте.
Залитое слезами лицо одного раскаявшегося грешника доставляет небесам больше радости, чем незапятнанные одежды ста праведников.
Если вы вышли из этих печальных мест, затаив в душе чувство гнева и ненависти к людям, вы достойны сожаления; если же вы вынесли оттуда доброжелательность, кротость и мир, то вы лучше любого из нас.
Между тем Маглуар подала ужин: постный суп с размоченным хлебом и солью, немного свиного сала, кусок баранины, несколько смокв, творог и большой каравай ржаного хлеба.
Она сама догадалась добавить к обычному меню епископа бутылку старого мовского вина.
На лице епископа внезапно появилось веселое выражение, свойственное радушным людям.
- Прошу к столу! - с живостью сказал он.
Он усадил гостя по правую руку, как делал всегда, когда у него ужинал кто-либо из посторонних.
Батистина, державшаяся невозмутимо спокойно и непринужденно, заняла место слева от брата.
Епископ прочитал перед ужином молитву и, по своему обыкновению, налил всем суп.
Гость жадно набросился на еду.
Вдруг епископ заметил:
- Однако у нас на столе как будто чего-то не хватает.
В самом деле, Маглуар положила на стол только три прибора, по числу сидевших за столом человек.
Между тем, когда у епископа оставался ужинать гость, обычай дома требовал раскладывать на скатерти все шесть серебряных приборов - невинное тщеславие!
Наивное притязание на роскошь являлось своего рода ребячеством, которое в этом гостеприимном и в то же время строгом доме, возводившем бедность в достоинство, было исполнено особого очарования.
Маглуар поняла намек; она молча вышла из комнаты, и через минуту три прибора, которые потребовал епископ, сверкали на скатерти, симметрично разложенные перед каждым из трех сотрапезников.
Глава четвертая НЕКОТОРЫЕ ПОДРОБНОСТИ О СЫРОВАРНЯХ В ПОНТАРЛЬЕ
А теперь, чтобы дать представление о том, что происходило за ужином, лучше всего привести здесь отрывок из письма Батистины к г-же де Буашеврон, где с простодушной добросовестностью передана беседа каторжника с епископом:
"...Наш гость ни на кого не обращал внимания.
Он ел с прожорливостью изголодавшегося человека.
Однако после ужина он сказал:
- Господин кюре, служитель божий! Для меня-то все, что здесь на столе, даже слишком хорошо, но, признаться, возчики, которые не разрешили мне поужинать с ними, едят куда лучше вас.
Между нами говоря, это замечание немного меня задело.
Мой брат ответил:
- У них больше работы, чем у меня.
- Нет, - возразил человек, - у них больше денег.
Я вижу, вы бедны.
А может быть, вы даже и не священник?
Скажите, вы правда священник?
Если господь бог справедлив, вы, конечно, должны быть священником.
- Бог более чем справедлив, - ответил мои брат.
Затем он спросил:
- Скажите, господин Жан Вальжан, вы ведь направляетесь в Понтарлье?
- Да, по принудительному маршруту.
Кажется, этот человек выразился именно так.
Потом он продолжал:
- Завтра мне надо выйти чуть свет.