Он ничего в этом не понял и счел себя обиженным.
Попросту говоря обворованным.
На другой день после освобождения, проходя через Грасс, он увидел перед воротами винокуренного завода людей, выгружавших бутыли.
Он предложил свои услуги.
Работа была спешная, и его взяли.
Он принялся за дело.
Он был сообразителен, силен и ловок, он старался изо всех сил; хозяин, видимо, был доволен им.
В то время как он работал, проходивший мимо жандарм заметил его и потребовал у него документы.
Пришлось показать желтый паспорт.
Затем Жан Вальжан снова взялся за работу.
Перед этим он спросил у одного из рабочих, сколько они получают в день; тот ответил: "Тридцать су".
Наутро ему предстоял дальнейший путь, и вечером он попросил хозяина рассчитаться с ним.
Не говоря ни слова, тот вручил ему пятнадцать су.
Жан Вальжаи запротестовал.
Ему сказали:
"Хватит с тебя и этого".
Он продолжал настаивать.
Посмотрев на него в упор, хозяин сказал ему:
"Смотри, как бы на тебя снова не надели колодки".
Он опять счел себя обворованным.
Общество, государство, уменьшив сумму его заработка, обокрало его оптом.
Теперь настала очередь отдельных лиц, которые обкрадывали его в розницу.
Освобождение - это еще не свобода.
Выйти из острога - еще не значит уйти от осуждения.
Вот что произошло с Жаном Вальжаном в Грассе.
Мы уже видели, как его встретили в Дине.
Глава десятая ЧЕЛОВЕК ПРОСНУЛСЯ
Итак, когда на соборной колокольне пробило два часа пополуночи, Жан Вальжан проснулся.
Он проснулся оттого, что постель его была слишком мягка.
Почти двадцать лет он не спал в постели, и хотя он лег не раздеваясь, все же это ощущение было слишком ново, и оно нарушило его сон.
Он проспал более четырех часов.
Усталость его прошла.
Он не привык отдыхать подолгу.
Открыв глаза, он с минуту всматривался в окружавшую его темноту, потом опять закрыл их, пытаясь уснуть.
Если у человека было много разных впечатлений днем, если множество мыслей тревожит его ум, он легко засыпает с вечера, но когда проснется, ему уже не уснуть.
Первый сон приходит легче, чем второй.
Так было и с Жаном Вальжаном.
Он больше не мог уснуть и принялся размышлять.
Он находился в том состоянии духа, когда все мысли и представления бывают смутны.
В голове у него был хаос.
Воспоминания о прошлом и только что пережитом беспорядочно носились в его мозгу и, сталкиваясь друг с другом, теряли форму, бесконечно разрастались и вдруг исчезали, как во взбаламученной, мутной воде.
У него возникало и исчезало множество мыслей, но одна из них упрямо возвращалась, вытесняя все остальные.
Эту мысль мы сейчас откроем: он заметил шесть серебряных приборов и разливательную ложку, которые Маглуар разложила за ужином на столе.
Эти шесть приборов не давали ему покоя. Они были здесь... В нескольких шагах... Когда он проходил через соседнюю комнату, направляясь в ту, где находился сейчас, старуха-служанка убирала их в шкафчик у изголовья кровати... Он отлично заметит этот шкафчик... С правой стороны, если идти из столовой... Они были тяжелые и притом из старинного серебра... За них, вместе с разливательной ложкой, можно было выручить по меньшей мере двести франков... Вдвое больше того, что он заработал за девятнадцать лет... Правда, он заработал бы больше, если бы начальство не "обокрало" его.
Целый час он провел в колебаниях и сомнениях, во внутренней борьбе.
Пробило три.
Он снова открыл глаза, приподнялся на постели, протянул руку и нащупал ранец, который, ложась, бросил в угол алькова; затем свесил ноги, коснулся ими пола и сел, почти не сознавая, как это произошло.
Некоторое время он сидел задумавшись, в позе, которая, наверно, показалась бы зловещей всякому, кто разглядел бы в темноте этого человека, одиноко бодрствовавшего в уснувшем доме.
Вдруг он нагнулся, снял башмаки и осторожно поставил их на циновку у кровати; потом принял прежнее положение и застыл на месте, снова погрузившись в задумчивость.
Среди этого страшного раздумья мысль, о которой мы уже говорили, ни на минуту не оставляла его в покое; она появлялась, исчезала и появлялась снова, она точно давила его; и потом, сам не зная почему, он не переставал думать об одном каторжнике, по имени Бреве, с которым вместе отбывал наказание и у которого штаны держались на одной вязаной подтяжке.