Большие газеты стали совсем маленькими.
Формат их был ограничен, зато не ограничена свобода.
Газета Конституционалист была действительно конституционной.
Минерва писала фамилию Chateaubriand так: Chateau -bnant.
Буква t на конце вместо d вызывала у буржуа громкие насмешки над великим писателем.
Бесчестные журналисты оскорбляли в продажных газетах изгнанников 1815 года: Давид уже не был талантлив, Арно не был умен, Карно не был честен; Сульт не выиграл ни одного сражения; Наполеон - и это правда - уже не был гениален.
Ни для кого не секрет, что письма, адресованные по почте лицам, высланным за пределы Франции, очень редко до них доходят, ибо полиция считает своим священным долгом перехватывать их.
Это факт далеко не новый; еще Декарт жаловался на него, находясь в изгнании.
Когда Давид в одной из бельгийских газет высказал некоторое неудовольствие по поводу того, что не получает отправляемых ему писем, это показалось роялистской прессе весьма забавным, и она осыпала изгнанника насмешками.
Одни говорили: "цареубийцы", а другие: "голосовавшие за казнь"; одни говорили: "враги", а другие: "союзники", одни говорили: "Наполеон", а другие: "Буонапарте", и это разделяло людей, словно глубочайшая пропасть.
Все здравомыслящие люди сходились на том, что эру революций навсегда закончил король Людовик XVIII, прозванный "бессмертным автором хартии".
На откосе у Нового моста, на пьедестале, ожидавшем статую Генриха IV, вырезали слово Redivivus(воскресший).
Пьетэ подготовлял в доме № 4 на улице Терезы тайное сборище с целью упрочить монархию.
Главари правой говорили в затруднительных случаях:
"Надо написать Бако".
Канюэль, О'Магони и де Шапделен, поощряемые старшим братом короля, уже намечали то, чему впоследствии предстояло стать "Береговым заговором".
Общество "Черной булавки" тоже составляло заговор.
Делавердри стакнулся с Троговым.
Деказ, до некоторой степени либерал, был властителем дум.
Шатобриан стоял каждое утро у своего окна в доме № 27 по улице Сен -Доминик, в панталонах со штрипками, в домашних туфлях, с шелковым платком на седой голове. Разложив перед собой целый набор инструментов дантиста, он, не отводя глаз от зеркала и заботливо осматривая свои прекрасные зубы, за которыми тщательно ухаживал, одновременно диктовал секретарю Пилоржу различные варианты Монархии согласно хартии.
Делавшая погоду критика отдавала предпочтение Лафону перед Тальма.
Де Фелес подписывался буквой А; Гофман- буквой Z.
Шарль Нодье писал Терезу Обер.
Развод был упразднен.
Лицеи назывались теперь колежами.
Ученики колежей, с золотой лилией на воротничках, тузили друг друга из-за римского короля.
Дворцовая тайная полиция доносила ее королевскому высочеству о том, что на портрете, выставленном повсюду, герцог Орлеанский в мундире гусарского генерал-полковника имеет более молодцеватый вид, нежели герцог Беррийский в мундире драгунского полковника, - крупная неприятность!
Париж за свой счет обновил позолоту на куполе Дома инвалидов.
Серьезные люди спрашивали друг у друга, как поступил бы в том или ином случае де Тренкелаг; Клозель де Монталь расходился в некоторых вопросах с Клозелем де Кусергом; де Салабери был недоволен.
Автор комедий Пикар, принятый в члены Академии, куда не мог попасть автор комедий Мольер, ставил пьесу Два Филибера в Одеоне, на фронтоне которого по следам сорванных букв было еще совсем нетрудно прочитать "Театр императрицы".
Одни высказывались за Кюнье де Монтарло, другие против.
Фабвье был бунтовщиком; Баву был революционером.
Книгопродавец Пелисье издавал Вольтера под заглавием: "Сочинения Вольтера, члена Французской академии".
"Это привлечет покупателей", - говорил наивный издатель.
Общее мнение гласило, что Шарль Луазон будет гением века; его уже начинала грызть зависть-признак славы, и про него сочинили стишок:
Луазон - воришка, плут, Хоть в орла рядится он, Ножки сразу выдают, Что гусенок - Луазон.
Так как кардинал Феш не пожелал добровольно отказаться от своих прав на лионскую епархию, то ею теперь управлял архиепископ Амазийский де Пен.
Между Швейцарией и Францией возникли трения из-за Далекой долины, начавшиеся с докладной записки капитана Дюфура, впоследствии произведенного в генералы.
Еще никому не ведомый Сен-Симон вынашивал свою величественную мечту.
В Академии наук восседал знаменитый Фурье, теперь уже давно забытый потомством, а где-то на чердаке ютился другой, неизвестный Фурье, память о котором никогда не исчезнет.
Уже начинала всходить звезда лорда Байрона; в примечании к одному из своих стихотворений Мильвуа возвестил о нем Франции, именуя его "неким лордом Байроном".
Давид д'Анже делал попытки вдохнуть жизнь в мрамор.
В узком кругу семинаристов, в безлюдном тупике Фельянтинок, аббат Карон с похвалой отзывался о неизвестном священнике Фелисите Робере, впоследствии превратившемся в Ламенне.
Какая-то штука, которая дымила и пыхтела на Сене, издавая при этом такие же звуки, какие издает барахтающаяся в воде собака, сновала взад и вперед под окнами Тюильри от Королевского моста к мосту Людовика XV: это была никчемная механическая игрушка, выдумка пустоголового изобретателя, утопия словом, это был пароход.
Парижане равнодушно смотрели на эту бесполезную затею.
Де Воблан, преобразовавший Французский институт с помощью государственного переворота, приказов и новых назначений, явился достойным создателем нескольких академиков, но, совершив этот подвиг, сам так и не смог попасть в их число.
Сен -Жерменское предместье и Марсанский павильон пожелали себе в префекты полиции Делаво по причине его благочестия.
Дюпюитрен и Рекамье бранились в анатомическом театре Медицинской школы и, споря о божественном происхождении Иисуса Христа, готовы были пустить в ход кулаки.
Кювье, глядя одним глазом в Книгу Бытия, а другим на природу, стремился угодить реакционным ханжам, пытаясь примирить ископаемых с библейскими текстами и заставляя мастодонтов прославлять Моисея.
Франсуа де Нефшато, достойный почитатель памяти Пармантье, хлопотал о том, чтобы слово "картофель" произносилось как "пармантофель", что отнюдь не возымело успеха.