Вызвав ревность, он из гнева извлек истину, а из мести - правосудие.
Епископ слушал молча.
Наконец он спросил:
- Где будут судить этого мужчину и эту женщину?
- В суде присяжных.
- А где будут судить королевского прокурора? - спросил епископ.
В Дине произошел трагический случай. Один человек был приговорен к смертной казни за убийство.
Этот бедняга, не очень образованный, но и не вполне невежественный, был ярмарочным фокусником и ходатаем по делам.
Весь город с любопытством следил за процессом.
Накануне дня, на который была назначена казнь, заболел тюремный священник.
Необходимо было отыскать другого пастыря, который находился бы при осужденном в последние минуты его жизни.
Обратились к приходскому священнику.
Тот отказался, причем будто бы в таких выражениях:
- Это меня не касается.
С какой стати я возьму на себя обузу и стану возиться с этим канатным плясуном? Я тоже болен. И вообще мне там не место.
Его ответ был передан епископу, и тот сказал:
- Кюре прав. Это место принадлежит не ему, а мне.
Он сейчас же отправился в тюрьму, спустился в одиночную камеру "канатного плясуна", назвал его по имени, взял за руку и начал говорить с ним.
Он провел с ним весь день, забыв о пище и о сне, моля бога спасти душу осужденного и моля осужденного спасти свою душу.
Он рассказал ему о величайших истинах, которые в то же время являются самыми простыми.
Он был ему отцом, братом, другом и, только для того чтобы благословить его, - епископом.
Успокаивая и утешая, он просветил его.
Этому человеку суждено было умереть в отчаянии.
Смерть представлялась ему бездной.
И с трепетом стоя у этого зловещего порога, он с ужасом отступал от него.
Он был недостаточно невежествен, чтобы оставаться совершенно безучастным.
Смертный приговор потряс его душу и словно пробил ограду, отделяющую нас от тайны мироздания и называемую нами жизнью.
Беспрестанно вглядываясь сквозь эти роковые бреши в то, что лежит за пределами нашего мира, он видел одну лишь тьму.
Епископ помог ему увидеть свет.
На другой день, когда за несчастным пришли, епископ был возле него.
В фиолетовой мантии, с епископским крестом на шее, он вышел вслед за ним и предстал перед толпой бок о бок со связанным преступником.
Он сел с ним в телегу, он взошел с ним на эшафот.
Осужденный, еще накануне угрюмый и подавленный, теперь сиял.
Он чувствовал, что душа его умиротворилась, и уповал на бога.
Епископ обнял его и в тот момент, когда нож гильотины уже готов был опуститься, сказал ему:
- Убиенный людьми воскрешается богом; изгнанный братьями вновь обретает отца.
Молись, верь, вступи в вечную жизнь! Отец наш там.
Когда он спустился с эшафота, в его глазах светилось нечто такое, что заставило толпу расступиться.
Трудно сказать, что больше поражало - бледность его лица или безмятежное его спокойствие.
Возвратясь в свое скромное жилище, которое он с улыбкой называл "дворцом", епископ сказал сестре:
- Я только что отслужил торжественную панихиду.
Самые высокие побуждения чаще всего остаются непонятыми, и в городе нашлись люди, которые, обсуждая поступок епископа, сказали:
- Это желание порисоваться.
Впрочем, так говорили только в салонах.
Народ же, не склонный подозревать дурное в благих деяниях, был тронут и восхищен.
А для епископа зрелище гильотины явилось ударом, от которого он долго не мог оправиться.
Действительно, в эшафоте, когда он воздвигнут и стоит перед вами, есть что-то от галлюцинации.
До тех пор, пока вы не видели гильотину своими глазами, вы можете более или менее равнодушно относиться к смертной казни, можете не высказывать своего мнения, можете говорить и "да" и "нет", но если вам пришлось увидеть ее - потрясение слишком глубоко, и вы должны окончательно решить: против нее вы или за нее.
Одни восхищаются ею, как де Местр; другие, подобно Беккарии, проклинают ее.
Гильотина - это сгусток закона, имя ее -vindicta(наказание), она сама не нейтральна и не позволяет оставаться нейтральным вам.