Фамейль.
Листолье.
Феликс Толомьес.
Post-scriptum.
За обед заплачено".
Девушки переглянулись.
Фэйворитка первая нарушила молчание.
- Что ж? - воскликнула она. - Как-никак, это забавная шутка.
- Да, очень смешно, - подтвердила Зефина.
- Это, должно быть, выдумка Блашвеля, -продолжала Фэйворитка.
- Если, так, я просто готова в него влюбиться.
Что пропало, то в сердце запало.
Вот так история!
- Нет, -сказала Далия, -это выдумка Толомьеса.
Тут не может быть никакого сомнения.
- В таком случае, -возразила Фэйворитка, - смерть Блашвелю и да здравствует Толомьес!
- Да здравствует Толомьес! подхватили Далия и Зефина.
И покатились со смеху.
Фантина тоже смеялась.
Но часом позже, вернувшись в свою комнату, она заплакала.
То была, как мы уже говорили, ее первая любовь; она отдалась Толомьесу, как мужу, и у бедной девушки был от него ребенок.
Книга четвертая ДОВЕРИТЬ ДРУГОМУ-ЗНАЧИТ ИНОГДА БРОСИТЬ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ
Глава первая, В КОТОРОЙ ОДНА МАТЬ ВСТРЕЧАЕТ ДРУГУЮ
В первой четверти нашего столетия в Монфермейле, близ Парижа, стояла маленькая харчевня, ныне уже не существующая.
Харчевню эту содержали люди по имени Тенардье, муж и жена.
Она находилась в улочке Хлебопеков.
Над дверью прямо к стене была прибита доска, а на доске было намалевано что-то похожее на человека, который нес на спине другого человека, причем на последнем красовались широкие золоченые генеральские эполеты с большими серебряными звездами; красные пятна означали кровь; остальную часть картины заполнял дым. и, по-видимому, она изображала сражение.
Внизу можно было разобрать следующую надпись: "Сержант Ватерлоо".
Нет ничего обыденнее вида повозки или телеги, стоящей у дверей трактира.
И тем не менее колымага, или, вернее сказать, обломок колымаги, загораживавший улицу перед харчевней "Сержант Ватерлоо", в один из весенних вечеров 1818 года, несомненно, привлек бы своей громадой внимание живописца, если бы ему случилось пройти мимо.
Это был передок телеги, какие в лесных районах обычно служат для перевозки толстых досок и бревен.
Передок состоял из массивной железной оси с сердечником, на который надевалось тяжелое дышло; ось поддерживала два огромных колеса.
Все вместе представляло собой нечто приземистое, давящее, бесформенное и напоминало лафет гигантской пушки.
Дорожная грязь и глина облепили колеса, ободья, ступицы, ось и дышло толстым слоем замазки, напоминавшей отвратительную бурую охру, какою часто окрашивают соборы.
Дерево пряталось под грязью, а железо-под ржавчиной.
Под осью свисала полукругом толстая цепь, достойная плененного Голиафа.
Эта цепь вызывала представление не о тех бревнах,. которые ей полагалось поддерживать при перевозках, а о мастодонтах и мамонтах, которых вполне можно было в нее впрячь, и что-то в ней напоминало о каторге, но каторге циклопической и сверхчеловеческой; казалось, она была снята с какого-то чудовища.
Гомер сковал бы ею Полифема, Шекспир Калибана.
Для чего же этот передок стоял здесь, посреди дороги?
Во-первых, для того, чтобы загородить ее, а во-вторых, чтобы окончательно заржаветь.
У ветхого социального строя имеется множество установлений, которые так же открыто располагаются на пути общества, не имея для этого иных оснований.
Середина цепи спускалась почти до земли; в этот вечер на ней, словно на веревочных качелях, сидели, слившись в восхитительном объятии, две девочки; одной было года два с половиной, другой - года полтора, и старшая обнимала младшую.
Искусно завязанный платок предохранял их от падения.
Очевидно, мать одной из девочек увидела эту страшную цепь и подумала:
"Да ведь это отличная игрушка для моих малюток!"
Обе малютки, одетые довольно мило и даже изящно, излучали сияние; это были две розы, распустившиеся среди ржавого железа; глаза их светились восторгом, свежие щечки смеялись.
У одной девочки волосы были русые, а у другой - темные.
Их наивные личики выражали восторженное изумление; цветущий кустарник, росший рядом, овевал прохожих своим благоуханием, казалось, что оно исходит от малюток; полуторагодовалая с целомудренным бесстыдством младенчества показывала свой нежный голенький животик.
Над этими милыми головками, осиянными счастьем и залитыми светом, высился гигантский передок телеги, почерневший от ржавчины, почти страшный, напоминавший своими резкими кривыми линиями и углами вход в пещеру.
Сидя поблизости от них на крылечке харчевни, мать, женщина не слишком привлекательного вида, но в эту минуту вызывавшая чувство умиления, раскачивала детей с помощью длинной веревки, привязанной к цепи, и, боясь, как бы они не упали, не сводила с них глаз, в которых было животное и в то же время божественное выражение, свойственное материнству.