Увидев ее, человек содрогается, он испытывает самое непостижимое из всех чувств.
Каждая социальная проблема ставит перед ножом гильотины свой знак вопроса.
Эшафот-это видение.
Эшафот -не помост, эшафот -не машина, эшафот -не бездушный механизм, сделанный из дерева, железа и канатов.
Кажется, что это живое существо, обладающее непонятной зловещей инициативой- можно подумать, что этот помост видит, что эта машина слышит, что этот механизм понимает, что это дерево, это железо и эти канаты обладают волей.
Душе, охваченной смертельным ужасом при виде эшафота, он представляется грозным и сознательным участником того, что делает.
Эшафот - это сообщник палача. Он пожирает человека, ест его плоть, пьет его кровь Эшафот - это чудовище, созданное судьей и плотником, это призрак, который живет какой-то страшной жизнью, порождаемой бесчисленными смертями его жертв.
Итак, впечатление было страшное и глубокое; на следующий день после казни и еще много дней спустя епископ казался удрученным.
Почти неестественнее спокойствие, владевшее им в роковой момент, исчезло; образ общественного правосудия неотступно преследовал его.
Этот священнослужитель, который, выполнив любую свою обязанность, испытывал обычно радость удовлетворения, на этот раз словно упрекал себя в чем-то.
Временами он начинал говорить сам с собой и вполголоса произносил мрачные монологи.
Вот один из них, который как-то вечером услышала и запомнила его сестра:
- Я не думал, что это так чудовищно.
Преступно до такой степени углубляться в божественные законы, чтобы уже не замечать законов человеческих.
В смерти волен только бог.
По какому праву люди посягают на то, что непостижимо?
С течением времени эти впечатления потеряли свою остроту и, по-видимому, изгладились из его памяти.
Однако люди заметили, что с того дня епископ избегал проходить по площади, где совершались казни.
Каждый мог в любое время дня и ночи позвать епископа Мириэля к изголовью больного или умирающего.
Он понимал, что это и есть важнейшая его обязанность и важнейший его труд.
Осиротевшим семьям не приходилось просить его, он являлся к ним сам.
Он целыми часами молча просиживал рядом с мужем, потерявшим любимую жену, или с матерью, потерявшей ребенка.
Но, зная, когда надо молчать, он знал также, когда надо говорить.
О чудесный утешитель!
Он не стремился изгладить скорбь забвением, напротив, он старался углубить и просветлить ее надеждой.
Он говорил:
- Относитесь к мертвым, как должно.
Не думайте о тленном.
Вглядитесь пристальней, и вы увидите живой огонек в небесах - то душа вашего дорогого усопшего.
Он знал, что вера целительна.
Он старался наставить и успокоить человека в отчаянии, приводя ему в пример человека, покорившегося судьбе, и преобразить скорбь, вперившую взор в могилу, указав на скорбь, взирающую на звезды.
Глава пятая О ТОМ, ЧТО МОНСЕНЬОР БЬЕНВЕНЮ СЛИШКОМ ДОЛГО НОСИЛ СВОИ СУТАНЫ
Домашняя жизнь Мириэля так же полно отражала его взгляды, как и его жизнь вне дома.
Добровольная бедность, в которой жил епископ Диньский, представила бы привлекательное и в то же время поучительное зрелище для каждого, кто имел бы возможность наблюдать ее вблизи.
Как все старики и как большинство мыслителей, он спал мало.
Зато этот короткий сон был глубок.
Утром епископ в течение часа предавался размышлениям, потом служил обедню в соборе или у себя дома.
После обедня съедал за завтраком ржаного хлеба и запивал его молоком от своих коров.
Потом работал.
Епископ - очень занятой человек. Он должен ежедневно принимать секретаря епархии (обычно это каноник) н почти каждый день - старт их викариев.
Ему приходится наблюдать за деятельностью конгрегаций, раздавать привилегии, просматривать целые тома духовной литературы - молитвенники, катехизисы, часословы и т. д. и т. д., писать пастырские послания, утверждать проповеди, мирить между собой приходских священников и -мэров, вести корреспонденцию с духовными особами, вести корреспонденцию с гражданскими властями: с одной стороны -государство, с другой - папский престол. Словом, у него тысяча дел.
Время, которое оставалось у него от этой тысячи дел, церковных служб и отправления треб, он в первую очередь отдавал неимущим, больным и скорбящим; время, которое оставалось от скорбящих, больных и неимущих, он отдавал работе: вскапывал свой сад или же читал и писал.
Для той и для другой работы у него было одно название - "садовничать".
Ум - это сад", - говорил он.
В полдень, если погода была хорошая, он выходил из дома и пешком гулял по городу или его окрестностям, часто заходил в бедные лачуги.
Он бродил один, погруженный в свои мысли, с опущенными глазами, опираясь на длинную палку, в фиолетовой мантии, подбитой ватой и очень теплой, в грубых башмаках и фиолетовых чулках, в плоской треугольной шляпе, украшенной на всех трех углах толстыми золотыми кистями.
Всюду, где бы он ни появлялся, наступал праздник.
Казалось, он приносил с собою свет и тепло.
Дети и старики выходили на порог навстречу епископу, словно навстречу солнцу.
Он благословлял, и его благословляли.