Семя крапивы, подмешанное к корму, придает блеск шерсти животных, а ее корень, смешанный с солью, дает прекрасную желтую краску.
Кроме того, это отличное сено, которое можно косить два раза в лето.
А что нужно для крапивы?
Немного земли, и никаких забот и ухода.
Правда, семя ее, по мере созревания, осыпается, и собрать его бывает нелегко.
Вот и все.
Приложите к крапиве хоть немного труда, и она станет полезной; ею пренебрегают, и она становится вредной.
Тогда ее убивают.
Как много еще людей, похожих на крапиву!
- После минутного молчания он добавил: -Запомните, друзья мои: нет ни дурных трав, ни дурных людей.
Есть только дурные хозяева"
Дети любили его еще и за то, что он умел делать хорошенькие вещицы из соломы и скорлупы кокосовых орехов.
Когда он видел, что дверь церкви затянута черным, он входил туда; похороны привлекали его так же, как других привлекают крестины.
Чужая утрата и чужое горе притягивали его к себе, потому что у него было доброе сердце; он смешивался с толпой опечаленных друзей, с родственниками, одетыми в траур, и священнослужителями, молившимися за усопшего.
Казалось, он охотно погружался в размышления, внимая погребальным молитвам, полным видений иного мира.
Устремив взгляд в небо, как бы порываясь к тайнам бесконечного, он слушал скорбные голоса, поющие на краю темной бездны, называемой смертью.
Он творил множество добрых дел тайком, как обычно творят дурные.
Вечером он украдкой проникал в дома, тихонько пробирался по лестницам.
Какой-нибудь бедняга, поднявшись на свой чердак, находил дверь отпертой, а иной раз даже взломанной.
"Здесь побывали воры!" -восклицал несчастный.
Он входил к себе, и первое, что бросалось ему в глаза, была золотая монета, кем-то забытая на столе.
Побывавшим у него "вором" оказывался дядюшка Мадлен.
Он был приветлив и печален.
Народ говорил:
"Богач, а совсем не гордый.
Счастливец, а с виду невеселый".
Предполагали, что это какая-то загадочная личность, и уверяли, что никому и никогда не разрешается входить к нему в спальню, которая якобы представляет собой монашескую келью, где красуются старинные песочные часы, скрещенные кости и череп.
Об этом говорилось так много, что несколько жительниц Монрейля -Приморского, молодых и нарядных, однажды явились к нему домой и попросили:
"Господин мэр! Покажите нам вашу спальню.
Мы слышали, что это настоящая пещера".
Он улыбнулся и тотчас же ввел их в эту "пещеру".
Насмешницы были жестоко наказаны за свое любопытство.
Это была комната, обставленная самой обыкновенной мебелью, правда, из красного дерева, но довольно некрасивой и оклеенная обоями по двенадцать су за кусок.
Единственное, что привлекло внимание дам, были два старомодных подсвечника, стоявших на камине, по-видимому серебряных, "потому что на них была проба". Замечание вполне в духе провинциального городка.
Люди тем не менее продолжали говорить, что никому не разрешается входить в эту комнату и что это келья отшельника, могила, склеп.
Шушукались и о том, что у него имеются "колоссальные" суммы, лежащие у Лафита, причем будто бы эти суммы вложены с таким условием, что могут быть взяты оттуда полностью и в любое время, "так что, - добавляли кумушки, господин Мадлен может в одно прекрасное утро зайти к Лафиту, написать расписку и через десять минут унести с собой свои два или три миллиона".
В действительности, как мы уже говорили, эти "два или три миллиона" сводились к сумме в шестьсот тридцать или шестьсот сорок тысяч франков.
Глава четвертая ГОСПОДИН МАДЛЕН В ТРАУРЕ
В начале 1821 года газеты возвестили о смерти епископа Диньского мириэля, прозванного монсеньером Бьенвеню и почившего смертью праведника в возрасте восьмидесяти двух лет.
Епископ Диньский - добавим здесь одну подробность, опущенную в газетах, за несколько лет до кончины ослеп, но он радовался своей слепоте, так как сестра его была рядом.
Заметим, кстати, что на этой земле, где все несовершенно, быть слепым и быть любимым - это поистине одна из самых необычных и утонченных форм счастья.
Постоянно чувствовать рядом с собой жену, дочь, сестру, чудесное существо, которое здесь потому, что вы нуждаетесь в нем, а оно не может обойтись без вас, знать, что вы необходимы той, которая нужна вам, иметь возможность беспрестанно измерять ее привязанность количеством времени, которое она вам уделяет, и думать про себя:
"Она посвящает мне все свое время, значит, ее сердце целиком принадлежит мне"; видеть мысли за невозможностью видеть лицо, убеждаться в верности любимого существа посреди затмившегося мира, ощущать шелест платья, словно шум крыльев, слышать, как это существо входит и выходит, двигается, говорит, поет, и знать, что вы центр, к которому направлены эти шаги, эти слова, эта песня; каждую минуту проявлять нежность, чувствовать себя тем сильнее, чем слабее ваше тело, стать во мраке и благодаря мраку ярким светилом, к которому тяготеет этот ангел, - все это такая радость, которой нет равных.
Высшее счастье жизни - это уверенность в том, что вас любят; любят ради вас самих, вернее сказать - любят вопреки вам; вот этой уверенностью и обладает слепой.
В такой скорби ощущать заботу о себе - значит ощущать ласку.
Лишен ли он чего-либо?
Нет.
Свет для него не погас, если он любим.
И какой любовью!
Любовью, целиком сотканной из добродетели.