Где есть уверенность, там кончается слепота.
Душа ощупью ищет другую душу и находит ее.
И эта найденная и испытанная душа - женщина.
Чья-то рука поддерживает вас - это ее рука; чьи-то уста прикасаются к вашему лбу - это ее уста; совсем близко от себя вы слышите чье-то дыхание - это она.
Обладать всем, что она может дать, начиная от ее поклонения и кончая страданием, не знать одиночества благодаря ее кроткой слабости, которая является вашей силой, опираться на этот негнущийся тростник, касаться руками Провидения и брать его в объятия - великий боже, какое это блаженство!
Сердце, этот загадочный небесный цветок, достигает своего полного и таинственного расцвета.
Вы не отдали бы этого мрака за весь свет мира.
Ангельская душа здесь, все время здесь, рядом с вами; если она удаляется, то лишь затем, чтобы вернуться к вам. Она исчезает, как сон, и возникает, как явь.
Вы чувствуете тепло, которое все приближается, - это она.
На вас нисходит ясность, веселье, восторг; вы - сияние среди ночи.
А тысяча мелких забот!
Пустяки, занимающие в этой пустыне огромное место.
Самые тонкие, едва уловимые оттенки женского голоса, убаюкивающие вас, заменяют вам утраченную вселенную.
Вы ощущаете ласку души.
Вы ничего не видите, но чувствуете, что кто-то боготворит вас.
Это рай во тьме.
Из этого рая монсеньор Бьенвеню и переселился в иной рай.
Извещение о его смерти было перепечатано местной монрейльской газетой. На следующий день Мадлен появился весь в черном и с крепом на шляпе.
В городе заметили его траур, и начались толки.
Обыватели решили, что это проливает некоторый свет на происхождение Мадлена.
Очевидно, он был в каком-то родстве с почтенным епископом.
"Он надел траур по епископу Диньскому", говорили в гостиных; это предположение сильно повысило Мадлена в глазах монрейльской знати, и все немедленно прониклись к нему уважением. Микроскопическое сен -жерменское предместье городка решило снять карантин с Мадлена, по всей видимости, родственника епископа.
Мадлен заметил возросшее свое значение по более низким поклонам старушек и более приветливым улыбкам молодых женщин.
Как-то вечером одна из видных представительниц этого маленького "большого света", считавшая, что ее преклонный возраст дает ей право на любопытство, отважилась спросить у него:
- Скажите, господин мэр, покойный епископ Диньский был, вероятно, в родстве с вами?
- Нет, сударыня, - ответил он.
- Почему же вы носите по нем траур? - снова спросила старушка.
- Потому что в молодости я служил лакеем у него в доме, - ответил он.
Было замечено еще одно обстоятельство: каждый раз, когда в городе появлялся юный савояр, мэр звал его к себе, справлялся о его имени и давал ему денег.
Маленькие савояры рассказывали об этом друг другу, и в городе их перебывало очень много.
Глава пятая ЗАРНИЦЫ
Мало-помалу все проявления неприязни исчезли.
Вначале Мадлен, согласно неписаному закону, которому всегда подвластен тот, кто преуспевает, был окружен грязными сплетнями и клеветой, затем их заменили злобные выходки, затем только злые шутки, а затем прекратилось и это; уважение сделалось полным, искренним, единодушным, и, наконец, настало время, - это было около 1821 года, - когда слова "господин мэр" произносились в Монрейле -Приморском почти с таким же благоговением, с каким слова "его преосвященство" произносились в 1815 году в Дине.
Люди приезжали за десять лье, чтобы посоветоваться с Мадленом.
Он решал споры, предупреждал тяжбы, мирил врагов.
Каждый для защиты своей правоты приглашал его в заступники.
Казалось, душа его заключала в себе весь свод естественных законов.
Это была какая-то эпидемия преклонения перед ним, которая в течение лет семи, заражая одного жителя за другим, наконец охватила весь край.
Только один человек в городе и во всем округе не поддавался этой болезни, несмотря на все добрые дела дядюшки Мадлена, словно какой-то инстинкт, непоколебимый и неподкупный, стоял на страже и не давал ему покоя.
В иных людях и в самом деле как бы таится инстинкт животного; природный и неистребимый, как всякий инстинкт, он внушает симпатии и антипатии, неумолимо отделяет одну породу существ от другой, никогда не колеблется, не смущается, не дремлет и не изменяет себе; он ясен в своей слепоте, безошибочен, властен, не подчиняется советам разума, разлагающему воздействию рассудка и, независимо от того, к чему приводит людей судьба, тайно уведомляет человека-собаку о близости человека-кошки, а человека-лису - о близости человека-льва.
Иной раз, когда Мадлен проходил по улице, спокойный, приветливый, осыпаемый всеобщими благословениями, какой-то высокий человек в рединготе серо-стального цвета и в шляпе с опущенными полями, вооруженный толстой палкой, внезапно оборачивался и провожал его взглядом до тех пор, пока мэр не скрывался из виду; потом, скрестив руки и медленно покачивая головой, он поднимал верхнюю губу к самому носу, - многозначительная гримаса, которую можно было бы истолковать так:
"Кто этот человек?
Я уверен, что где-то видел его прежде.
Во всяком случае, меня-то он не проведет".
Этот суровый, почти угрожающе суровый человек принадлежал к числу людей, которые даже при беглой встрече внушают наблюдателю тревогу.
Его звали Жавер, и служил он в полиции.
В Монрейле -Приморском он исполнял тягостные, но полезные обязанности полицейского надзирателя.
Он не был свидетелем первых шагов Мадлена.
Своей должностью он был обязан протекции Шабулье, секретаря графа Англеса министра, состоявшего в то время префектом парижской полиции.
Когда Жавер появился в Монрейле -Приморском, Мадлен успел уже стать крупным фабрикантом с большим состоянием и из дядюшки Мадлена превратиться в господина Мадлена.