Она пробормотала несколько умоляющих слов.
Надзирательница объявила ей, что она должна немедленно покинуть мастерскую.
Фантина к тому же была посредственной работницей.
Подавленная отчаянием и еще более стыдом, она покинула мастерскую и пошла домой.
Итак, теперь ее проступок был известен всем.
Фантина чувствовала, что она не в силах защищаться.
Кто-то посоветовал ей обратиться к мэру; она не посмела.
Мэр дал ей пятьдесят франков, потому что был добр, и выгнал ее, потому что был справедлив.
Она покорилась этому приговору.
Глава девятая ТОРЖЕСТВО ГОСПОЖИ ВИКТЮРНЬЕН
Итак, вдова монаха тоже на что-нибудь да пригодилась.
Между тем сам Мадлен ничего не знал обо всей этой истории.
Жизнь изобилует такими сложными сплетениями обстоятельств!
Мадлен почти никогда не заходил в женскую мастерскую.
Во главе этой мастерской он поставил старую деву, рекомендованную ему местным кюре, и вполне доверял этой надзирательнице, которая действительно была вполне почтенной, справедливой и неподкупной особой весьма твердых правил, исполненной милосердия, но того милосердия, которое, не отказывая в подаянии, не возвысилось, однако, до умения понимать и прощать.
Мадлен во всем полагался на нее.
Лучшие из людей часто бывают вынуждены передавать свои полномочия другим.
И вот, облеченная всей полнотой власти и вполне убежденная в своей правоте, надзирательница произвела следствие, разобрала дело, осудила и наказала Фантину.
Пятьдесят франков она взяла из суммы, которая была предоставлена Мадленом в ее полное и безотчетное распоряжение для выдачи пособий и для вспомоществования нуждающимся работницам.
Фантина стала искать места служанки; она ходила из дома в дом.
Никто не хотел ее брать.
Уехать из города она не могла.
Старьевщик, которому она задолжала за мебель -и какую мебель! - сказал ей:
"Если вы вздумаете сбежать, вас арестуют, как воровку".
Домохозяин, которому она задолжала за квартиру, сказал ей:
"Вы молоды и красивы, значит, можете заплатить".
Она разделила между домохозяином и старьевщиком свои пятьдесят франков, вернула торговцу три четверти обстановки, сохранив лишь самое необходимое, и осталась без работы, без всякого общественного положения, не имея ничего, кроме кровати, и все-таки обремененная долгом приблизительно в сто франков.
Она принялась шить грубые рубахи для солдат гарнизона, зарабатывая двенадцать су в день.
Содержание дочери стоило ей десять су.
Именно в это время она и начала неаккуратно платить Тенардье.
Тогда же старушка, у которой она, возвращаясь домой по вечерам, зажигала свечку, научила ее искусству жить в нищете.
Вслед за умением довольствоваться малым идет умение жить ничем.
Это как бы две комнаты: в первой темно, во второй непроглядный мрак.
Фантина узнала, как зимой обходятся без дров, как отказываются от птички, которая за два дня съедает у вас проса на целый лиар, как превращают юбку в одеяло, одеяло в юбку, как берегут свечу, ужиная при свете, падающем из окна противоположного дома.
Мы и не подозреваем, как много умеют извлечь из одного су иные слабые создания, состарившиеся в честности и в нужде.
В конце концов такое умение становится талантом.
Фантина приобрела этот высокий талант и приободрилась.
Как-то раз она сказала соседке:
"Знаете что?
Если я буду спать не больше пяти часов, а все остальное время заниматься шитьем, мне все-таки удастся кое-как заработать на хлеб.
И потом, когда человеку грустно, он и ест меньше.
Что ж! Страдания, тревога и кусочек хлеба, с одной стороны, огорчения - с другой, все это вполне насытит меня".
Жить вместе с Козеттой было бы для Фантины в ее отчаянном положении величайшим счастьем.
Она хотела было поехать за ней.
Но разве это возможно?
Заставить ребенка делить ее лишения?
И потом она ведь должна Тенардье!
Как рассчитаться с ними?
А деньги на дорогу!
Где взять их?