Каждому, кто нуждался в чем-либо, указывали на его дом.
Время от времени он останавливался, беседовал с мальчиками и девочками и улыбался матерям.
Пока у него были деньги, он посещал бедных, когда деньги иссякали, он посещал богатых.
Так как он подолгу носил своя сутаны и не хотел, чтобы люди заметили их ветхость, он никогда не выходил в город без теплой фиолетовой мантии.
Летом это несколько тяготило его.
По возвращении с прогулки он обедал.
Обед был похож на завтрак.
Вечером, в половине девятого, он ужинал вместе с сестрой, а Маглуар прислуживала им за столом.
Это были в высшей степени скромные трапезы.
Однако, если у епископа оставался к ужину кто-нибудь из приходских священников, Маглуар, пользуясь этим, подавала его преосвященству превосходную озерную рыбу или какую-нибудь вкусную горную дичь.
Любой священник служил предлогом для хорошего ужина, и епископ не препятствовал этому.
Обычно же его вечерняя еда состояла из вареных овощей и постного супа.
Поэтому в городе говорили: "Когда наш епископ не угощает священника, сам он ест, как монахи.
После ужина он с полчаса беседовал с Батистиной и Маглуар, потом уходил к себе и снова принимался писать то на листках бумаги, то на полях какого-нибудь фолианта.
Он был человек образованный, даже в известной степени ученый.
После него осталось пять или шесть рукописей, довольно любопытных, и среди них рассуждение на стих из книги Бытия- "Вначале дух божий носился над водами".
Он сопоставляет этот стих с тремя текстами-с арабским стихом, который гласит: "Дули ветры господни"; со словами Иосифа Флавия: "Горний ветер устремился на землю"; и, наконец, с халдейским толкованием Онкелоса: "Ветер, исходивший от бога, дул над лоном вод".
В другом рассуждении он разбирает богословские труды епископа Птолемаидского Гюго, двоюродного прадеда автора настоящей книги, и устанавливает, что небольшие произведения, опубликованные в прошлом столетии под псевдонимом Барлейкур, также принадлежат перу этого епископа.
Иногда во время чтения, независимо от того, какая именно книга была у него в руках, епископ вдруг впадал в глубокое раздумье, очнувшись от которого писал несколько строк тут же, на страницах книги.
Зачастую эти строки не имели никакого отношения к книге, в которую они были вписаны.
Перед нами заметка, сделанная им на полях тома, озаглавленного: Переписка лорда Жермена с генералами Клинтоном и Корнвалисом и с адмиралами американского военного флота.
Продается в Версале у книгопродавца Пуэнсо и в Париже у книгопродавца Писо, набережная Августинцев.
Вот эта заметка:
"О ты, Сущий!
Екклезиаст именует тебя Всемогущим, Книга Маккавеев -Творцом, Послание к ефесянам - Свободой, Барух - Необъятностью, Псалтирь - Мудростью и Истиной, Иоанн - Светом, Книга Царств - Господом, Исход называет тебя Провидением, Левит - Святостью, Ездра - Справедливостью, вселенная - Богом, человек Отцом, но Соломон дал тебе имя Милосердие, и это самое прекрасное из всех твоих имен".
Около девяти часов вечера обе женщины уходили к себе наверх, и епископ до утра оставался в нижнем этаже один.
Здесь необходимо дать точное представление о жилище епископа Диньского.
Глава шестая КОМУ ОН ПОРУЧИЛ ОХРАНЯТЬ СВОЙ ДОМ
Дом, в котором он жил, как мы уже говорили, был двухэтажный: три комнаты внизу, три наверху, под крышей - чердак.
За домом - сад в четверть арпана.
Женщины занимали второй этаж, епископ жил внизу.
Первая комната, дверь которой отворялась прямо на улицу, служила ему столовой, вторая - спальней, третья молельней.
Выйти из молельни можно было только через спальню, а из спальни только через столовую.
В молельне была скрытая перегородкой ниша, где стояла кровать для гостей.
Кровать эту епископ предоставлял сельским священникам, приезжавшим в Динь по делам и нуждам своих приходов.
Бывшая больничная аптека - небольшое строение, которое примыкало к дому и выходило в сад. - превратилась в кухню и в кладовую.
Кроме того, в саду стоял хлев, где прежде была больничная кухня, а теперь помещались две коровы епископа.
Независимо от количества молока, которое давали коровы, епископ каждое утро половину отсылал в больницу.
"Я плачу свою десятину", - говорил он.
Спальня у него была довольно большая, и зимой натопить ее было нелегко.
Так как дрова в Дине стоили очень дорого, епископ придумал сделать в коровнике дощатую перегородку и устроил там себе комнатку.
В сильные морозы он проводил там все вечера. Он называл эту комнатку своим "зимним салоном".
Как в этом "зимнем салоне", так и в столовой мебель состояла из простого четырехугольного деревянного стола и четырех соломенных стульев.
В столовой стоял еще старенький буфет, выкрашенный розовой клеевой краской.
Такой же буфет, накрытый белыми салфетками и дешевыми кружевами, епископ превратил в алтарь, который придавал нарядный вид его молельне.
Богатые прихожанки, исповедовавшиеся у епископа, и другие богомольные жительницы города Диня неоднократно устраивали складчину на устройство нового красивого алтаря для молельни его преосвященства; епископ брал деньги и раздавал их бедным.
- Лучший алтарь, - говорил он, - это душа несчастного, который утешился и благодарит бога.
В молельне стояли две соломенные скамеечки для коленопреклонений; одно кресло, тоже соломенное, стояло в спальне епископа.
Если случалось, что он одновременно принимал семь или восемь человек гостей - префекта, генерала, начальника штаба полка местного гарнизона, нескольких учеников духовного училища, то приходилось брать стулья из "зимнего салона", приносить скамеечки из молельни и кресло из спальни епископа. Таким образом набиралось до одиннадцати сидений.
Для каждого нового гостя опустошалась одна из комнат.