Любопытство подобно чревоугодию.
Увидеть -все равно что полакомиться.
Войдя в комнату, Фантина, неподвижная и безмолвная, опустилась на пол в углу, съежившись, как испуганная собачонка.
Караульный сержант принес зажженную свечу и поставил на стол.
Жавер сел, вынул из кармана листок гербовой бумаги и принялся писать.
Этот разряд женщин всецело отдан нашим законодательством во власть полиции.
Она делает с ними все, что хочет, наказывает их, как ей угодно, и по своему усмотрению отнимает у них два печальных блага, которые они называют своим ремеслом и своей свободой.
Жавер казался бесстрастным, его суровое лицо не выдавало никаких чувств.
Между тем он был серьезно и глубоко озабочен.
Наступила одна из тех минут, когда он бесконтрольно, но отдавая полный отчет строгому суду собственной совести, должен был проявить грозную и неограниченную власть.
В эту минуту - он сознавал это - табурет простого агента полиции становился судилищем.
Он творил суд.
Творил суд и выносил приговор.
Он напрягал все свои умственные способности, чтобы как можно лучше разрешить трудную задачу, стоявшую перед ним.
Чем глубже он вникал в дело этой женщины, тем глубже становилось его возмущение.
Только что он сам был свидетелем преступного действия, это было несомненно.
Он сам видел на улице, как общество в лице домовладельца и избирателя подверглось нападению и оскорблению со стороны выброшенной за борт твари.
Проститутка посягнула на буржуа.
Он сам видел это, он, Жавер.
Он молча писал.
Кончив, он поставил свою подпись, сложил бумагу и, вручив ее сержанту, сказал:
- Возьмите трех солдат и отведите эту девку в тюрьму. -И, обернувшись к Фантине, добавил: -Ты отсидишь шесть месяцев.
Несчастная задрожала.
- Шесть месяцев! Шесть месяцев тюрьмы! -- вскричала она.
- Шесть месяцев зарабатывать семь су в день!
Что же будет с Козеттой?
С моей дочкой! С моей дочкой!
Но ведь я и так должна Тенардье больше ста франков, знаете ли вы об этом, господин полицейский надзиратель?
Она поползла к нему на коленях по мокрому каменному полу, истоптанному грязными сапогами всех этих людей.
- Господин Жавер! - говорила она, в отчаянии ломая руки.
- Умоляю вас, пощадите меня!
Уверяю вас, я не виновата.
Если бы вы были там с самого начала, вы бы сами увидели, что я говорю правду!
Клянусь богом, я нe виновата.
Этот господин, которого я не знаю, ни с того ни с сего сунул мне ком снега за ворот платья.
Разве разрешается совать снег за ворот, когда мы ходим по улице и никого не трогаем?
Меня всю так и перевернуло. Я, видите ли, не совсем здорова!
А потом он и до этого довольно долго говорил мне разные обидные слова.
Уродина! Беззубая!
Я и без того знаю, что у меня нет зубов.
Я ничего не делала, я думала про себя:
"Ну что ж, господин забавляется".
Я вела себя с ним хорошо, я с ним не разговаривала.
Но он сунул мне снег за шиворот.
Господин Жавер, добрый господин надзиратель! Неужели же там, за дверью, не найдется ни одного человека, который видел, как было дело, и мог бы подтвердить, что это правда?
Может быть, нехорошо, что я рассердилась.
Но знаете, в первую минуту не владеешь собой.
Бывает, и погорячишься. И когда вам на спину неожиданно попадает что-нибудь холодное...
Я виновата, что испортила шляпу этого господина.
Зачем он ушел?