У подобных существ нет ни детства, ни отрочества.
В пятнадцать лет они выглядят двенадцатилетними, в шестнадцать двадцатилетними.
Сегодня - девочка, завтра - женщина.
Они как будто нарочно бегут бегом по жизни, чтобы поскорей покончить с нею.
Сейчас это создание казалось еще ребенком.
Ничто в комнате не указывало на занятие каким-либо трудом: не было в ней ни станка, ни прялки, ни инструмента.
В углу валялся подозрительный железный лом.
Здесь царила угрюмая лень - спутница отчаяния и предвестница смерти.
Мариус несколько минут рассматривал эту мрачную комнату, более страшную, нежели могила, ибо чувствовалось, что тут еще содрогается человеческая душа, еще трепещет жизнь.
Чердак, подвал, подземелье где копошатся бедняки, те, что находятся у подножия социальной пирамиды, -это еще не усыпальница, а преддверие к ней; но, подобно богачам, стремящимся с особым великолепием убрать вход в свои чертоги, смерть, всегда стоящая рядом с нищетой, бросает к этим вратам своим самую беспросветною нужду.
Старик умолк, женщина не произносила ни слова, девушка, казалось, не дышала.
Слышался только скрип пера.
Старик проворчал, не переставая писать:
- Сволочь! Сволочь! Кругом одна сволочь!
Этот вариант Соломоновой сентенции вызвал у женщины вздох.
- Успокойся, дружок! - промолвила она.
- Не огорчайся, душенька!
Все эти людишки не стоят того, чтобы ты писал им, муженек.
В бедности люди жмутся другу к другу, точно от холода, но сердца их отдаляются.
По всему было видно, что эта женщина когда-то любила мужа, проявляя всю заложенную в ней способность любви; но в повседневных взаимных попреках, под тяжестью страшных невзгод, придавивших семью, все, должно быть, угасло.
Сохранился лишь пепел нежности.
Однако ласкательные прозвища, как это часто случается, пережили чувство.
Уста говорили "душенька, дружок, муженек" и т. д., а сердце молчало.
Старик снова принялся писать.
Глава седьмая СТРАТЕГИЯ И ТАКТИКА
С тяжелым сердцем Мариус собрался уже было спуститься со своего импровизированного наблюдательного пункта, как вдруг внимание его привлек шум; это удержало его.
Дверь чердака внезапно распахнулась.
На пороге появилась старшая дочь.
Она была обута в грубые мужские башмаки, запачканные грязью, забрызгавшей ее до самых лодыжек, покрасневших от холода, и куталась в старый дырявый плащ, которого Мариус еще час тому назад на ней не видел, она, очевидно, оставила его тогда за дверью, чтобы внушить к себе больше сострадания, а потом, должно быть, снова накинула.
Она вошла, хлопнула дверью, остановилась, чтобы перевести дух, потому что совсем запыхалась, и только после этого торжествующе и радостно крикнула:
- Идет!
Отец поднял глаза, мать подняла голову, а сестра не шелохнулась.
- Кто идет? - спросил отец.
- Тот господин.
- Филантроп?
- Да.
- Из церкви святого Иакова?
- Да.
- Тот самый старик?
- Да.
- И он придет?
- Сейчас. Следом за мной.
- Ты уверена?
- Уверена.
- В самом деле придет?
- Едет в наемной карете.
- В карете!
Да это настоящий Ротшильд!.
Отец встал.
- Почему ты так уверена?