Маньон была модницей в преступном мире.
Она любила наряжаться.
У нее на квартире, обставленной убого, но с претензиями на роскошь, проживала опытная воровка -офранцузившаяся англичанка.
Эта англичанка, ставшая парижанкой и пользовавшаяся доверием благодаря обширным связям, имела близкое отношение к краже медалей библиотеки и бриллиантов м -ль Марс и впоследствии стала знаменитостью в судейских летописях.
Ее называли "мамзель Мисс".
Двум детям, попавшим к Маньон, не на что было жаловаться.
Препорученные ей восемьюдесятью франками, они были ухожены, как все, что приносит выгоду, недурно одеты, неплохо накормлены, они находились почти на положении "барчуков"; им было лучше с подставной матерью, чем с настоящей.
Маньон разыгрывала "даму" и не говорила на арго в их присутствии.
Так прошло несколько лет.
Тетка Тенардье увидела в этом хорошее предзнаменование.
Как-то раз она даже сказала Маньон, вручавшей ей ежемесячную мзду в десять франков:
"Хорошо, если б отец дал им образование".
И вдруг эти дети, до сих пор опекаемые даже своей злой судьбой, были грубо брошены в жизнь и принуждены начинать ее самостоятельно.
Арест целой шайки злодеев, что имело место в притоне Жондрета, и неизбежно следующие за этим обыски и тюремное заключение - настоящее бедствие для этих отвратительных противообщественных тайных сил, гнездящихся под узаконенной общественной формацией; событие подобного рода влечет за собой всяческие крушения в этом темном мире.
Катастрофа с Тенардье вызвала катастрофу с Маньон.
Однажды, вскоре после того как Маньон передала Эпонине записку относительно улицы Плюме, полиция произвела облаву на улице Клошперс; Маньон была схвачена, мамзель Мисс также, и все подозрительное население дома попало в расставленные сети.
Оба мальчика играли на заднем дворе и не видели полицейского налета.
Когда им захотелось вернуться домой, дверь оказалась запертой, а дом пустым.
Башмачник, державший мастерскую напротив, позвал их и сунул им бумажку, оставленную для них "матерью".
На бумажке был адрес: "Г-н Барж, управляющий, улица Сицилийского короля, № 8".
"Вы больше здесь не живете, - сказал им башмачник.
- Идите туда.
Это совсем близко.
Первая улица налево.
Спрашивайте дорогу по этой бумажке".
Дети двинулись в путь; старший вел младшего, держа в руке бумажку, которая должна была указывать им дорогу.
Было холодно, плохо сгибавшиеся окоченевшие пальчики едва удерживали бумажку.
На повороте улицы Клошперс порыв ветра вырвал ее, а так как время близилось к ночи, ребенок не мог ее найти.
Они пустились блуждать по улицам наугад.
Глава вторая, В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ГАВРОШ ИЗВЛЕКАЕТ ВЫГОДУ ИЗ ВЕЛИКОГО НАПОЛЕОНА
Весною в Париже довольно часто дуют пронизывающие насквозь резкие северные ветры, от которых если и не леденеешь в буквальном смысле слова, то сильно зябнешь; эти ветры, омрачающие самые погожие дни, производят совершенно такое же действие, как холодные дуновения, которые проникают в теплую комнату через щели окна или плохо притворенную дверь.
Кажется, что мрачные ворота зимы остались приоткрытыми и оттуда вырывается ветер.
Весной 1832 года -время, когда в Европе вспыхнула первая в нынешнем столетии страшная эпидемия, - ветры были жестокими и пронизывающими как никогда.
Приоткрылись ворота еще более леденящие, чем ворота зимы.
То были ворота гробницы.
В этих северных ветрах чувствовалось дыхание холеры.
С точки зрения метеорологической, особенностью этих холодных ветров было то, что они вовсе не исключали сильного скопления электричества в воздухе.
И той весной разражались частые грозы с громом и молнией.
Однажды вечером, когда ветер дул с такой силой, как будто возвратился январь, и когда горожане снова надели теплые плащи, маленький Гаврош, веселый, как всегда, хотя и дрожащий от холода в своих лохмотьях, замирая от восхищения, стоял перед парикмахерской близ Орм -Сен -Жерве.
Он был наряжен в женскую шерстяную, неизвестно где подобранную шаль, из которой сам соорудил себе шарф на шею.
Маленький Гаврош, казалось, был очарован восковой невестой в платье с открытым лифом, с венком из флер -д'оранжа, которая вращалась в окне между двух кенкетов, улыбаясь прохожим. На самом деле он наблюдал за парикмахерской, соображая, не удастся ли ему "слямзить" с витрины кусок мыла, чтобы потом продать его за одно су парикмахеру из предместья.
Ему нередко случалось позавтракать с помощью такого вот кусочка.
Он называл этот род работы, к которому имел призвание, "брить брадобреев".
Созерцая невесту и посматривая на кусок мыла, он бормотал:
- Во вторник...
Нет, не во вторник...
Разве во вторник?..
А может, и во вторник...
Да, во вторник.
К чему относился этот монолог, так и осталось невыясненным.