Если он имел отношение к последнему обеду Гавроша, то с тех пор прошло уже три дня, так как сегодня была пятница.
Цирюльник, бривший постоянного клиента в своей хорошо натопленной цирюльне, время от времени искоса поглядывал на этого врага, на этого наглого озябшего мальчишку, руки которого были засунуты в карманы, а мысли, по-видимому, бродили бог весть где.
Покамест Гаврош изучал невесту, витрину и виндзорское мыло, двое ребят, один меньше другого и оба меньше его, довольно чисто одетые, один лет семи, другой лет пяти, робко повернули дверную ручку и, войдя в цирюльню,, попросили чего-то, может быть, милостыни, жалобным шепотом, больше похожим на стону чем на мольбу.
Они говорили оба одновременно, в разобрать их слова было невозможно, потому что голос младшего прерывали рыдания, а старший стучал зубами от холода.
Рассвирепевший цирюльник, не выпуская бритвы, обернулся к ним и, подталкивая старшего правой рукой, а младшего коленом, выпроводил их да улицу и запер дверь.
- Только холоду зря напустили! - проворчал он.
Дети, плача, пошли дальше.
Тем временем надвинулась туча, заморосил дождь.
Гаврош догнал их и спросил:
- Что с вами стряслось, птенцы?
- Мы не знаем, где нам спать, - ответил старший.
- Только-то? - удивился Гаврош.
- Подумаешь, большое дело!
Стоит из-за этого реветь.
Глупыши!
Сохраняя вид слегка насмешливого превосходства, он принял снисходительно мягкий тон растроганного начальника:
- Пошли за мной, малявки.
- Хорошо, сударь, - сказал старший.
Двое детей послушно последовали за ним, как последовали бы за архиепископом.
Они даже перестали плакать.
Гаврош пошел по улице Сент -Антуан, по направлению к Бастилии.
На ходу он обернулся и бросил негодующий взгляд на цирюльню.
- Экий бесчувственный! Настоящая вобла! - бросил он - Верно, англичанишка какой-нибудь.
Гулящая девица, увидев трех мальчишек, идущих гуськом, с Гаврошем во главе, разразилась громким смехом, из чего явствовало, что она относится к этой компании неуважительно.
- Здравствуйте, мамзель Для -всех! -приветствовал ее Гаврош.
Минуту спустя, вспомнив опять парикмахера, он прибавил:
- Я ошибся насчет той скотины: это не вобла, а кобра.
Эй, брадобрей, я найду слесарей, мы приладим тебе погремушку на хвост!
Парикмахер пробудил в нем воинственность.
Перепрыгивая через ручей, он обратился к бородатой привратнице, стоявшей с метлой в руках и достойной встретить Фауста на Брокене:
- Сударыня! Вы всегда выезжаете на собственной лошади?
И тут же забрызгал грязью лакированные сапоги какого-то прохожего.
- Шалопай! - крикнул взбешенный прохожий.
Гаврош высунул нос из своей шали.
- На кого изволите жаловаться?
- На тебя, - ответил прохожий.
- Контора закрыта ,- выпалил Гаврош.
- Я больше не принимаю жалоб.
Идя дальше, он заметил под воротами закоченевшую нищенку лет тринадцати-четырнадцати в такой короткой одежонке, что видны были ее колени.
Она выросла из своих нарядов.
Рост может сыграть злую шутку.
Юбка становится короткой к тому времени, когда нагота становится неприличной.
- Бедняжка! -сказал Гаврош. -У ихней братии и штанов-то нету.
Замерзла небось.
На, держи!
Размотав на шее теплую шерстяную ткань, он накинул ее на худые, посиневшие плечики нищенки, и шарф снова превратился в шаль.
Девочка изумленно посмотрела на него и приняла шаль молча.
На известной ступени нужды бедняк, отупев, не жалуется больше на зло и не благодарит за добро.
- Бр -р -р! - застучал зубами Гаврош, дрожа сильнее, чем святой Мартин, который сохранил по крайней мере половину своего плаща.
При этом "бр -р -р" дождь, словно еще сильней обозлившись, полил как из ведра.