На ней держалась сетка из латунной проволоки, которая была просто-напросто наброшена сверху, но, искусно прилаженная и привязанная железной проволокой, целиком охватывала все три жерди.
Ряд больших камней вокруг этой сетки прикреплял ее к полу, так что нельзя было проникнуть внутрь.
Эта сетка была не чем иным, как полотнищем проволочной решетки, которой огораживают птичьи вольеры в зверинцах.
Постель Гавроша под этой сетью была словно в клетке.
Все вместе походило на чум эскимоса.
Эта сетка и служила пологом.
Гаврош отодвинул в сторону камни, придерживавшие ее спереди, и два ее полотнища, прилегавшие одно к другому, раздвинулись.
- Ну, малыши, на четвереньки! - скомандовал Гаврош.
Он осторожно ввел своих гостей в клетку, затем ползком пробрался вслед за ними, подвинул на место камни и плотно закрыл отверстие.
Все трое растянулись на циновке.
Дети, как ни были они малы, не могли бы выпрямиться во весь рост в этом алькове. Гаврош все еще держал в руке "погребную крысу".
- Теперь, - сказал он, - дрыхните!
Я сейчас потушу мой канделябр.
- А это что такое, сударь? - спросил старший, показывая на сетку.
- Это от крыс, - важно ответил Гаврош.
- Дрыхните!
Все же он счел нужным прибавить несколько слов в поучение младенцам:
- Эти штуки из Ботанического сада.
Они для диких зверей.
Тамыхъесь (там их есть) целый набор.
Тамтольнада (там только надо) перебраться через стену, влезть в окно и проползти под дверь.
И бери этого добра сколько хочешь.
Сообщая им все эти сведения, он в то же время закрывал краем одеяла самого младшего. - Как хорошо! Как тепло! -пролепетал тот.
Гаврош устремил довольный взгляд на одеяло.
- Это тоже из Ботанического сада, - сказал он.
- У обезьян забрал.
Указав старшему на циновку, на которой он лежал, очень толстую и прекрасно сплетенную, он сообщил:
- А это было у жирафа.
И, помолчав, продолжал:
- Все это принадлежало зверям.
Я у них отобрал.
Они не обиделись.
Я им сказал:
"Это для слона".
Снова помолчав, он заметил:
- Перелезешь через стену, и плевать тебе на начальство.
И дело с концом.
Мальчики изумленно, с боязливым почтением взирали на этого смелого и изобретательного человечка. Бездомный, как они, одинокий, как они, слабенький, как они, но вместе с тем изумительный и всемогущий, с физиономией, на которой гримасы старого паяца сменялись самой простодушной, самой очаровательной детской улыбкой, он казался им сверхъестественным существом.
- Сударь! - робко сказал старший. - А разве вы не боитесь полицейских?
- Малыш! Говорят не "полицейские", а "фараоны"! - вот все, что ответил ему Гаврош.
Младший смотрел широко открытыми глазами, но ничего не говорил.
Так как он лежал на краю циновки, а старший посредине, то Гаврош подоткнул ему одеяло, как это сделала бы мать, а циновку, где была его голова, приподнял, положив под нее старые тряпки, и устроил таким образом малышу подушку.
Потом он обернулся к старшему:
- Ну как?
Хорошо тут?
- Очень! - ответил старший, взглянув на Гавроша с видом спасенного ангела.
Бедные дети, промокшие насквозь, начали согреваться.
- Кстати, - снова заговорил Гаврош, - почему это вы давеча плакали?
И, показав на младшего, продолжал:
- Такой карапуз, как этот, пусть его; но взрослому, как ты, и вдруг реветь - это совсем глупо; точь-в-точь теленок.