Тенардье вздрогнул.
Немного спустя в тюрьме начался тот смутный и беспорядочный шум, который следует за обнаруженным побегом.
До беглеца доносилось хлопанье открывавшихся и закрывавшихся дверей, скрежет решеток, шум переполоха и хриплые окрики тюремной стражи, стук ружейных прикладов о каменные плиты дворов.
В зарешеченных окнах камер виднелись подымавшиеся и спускавшиеся с этажа на этаж огоньки. По чердаку Нового здания метался факел; из соседней казармы были вызваны пожарные.
Их каски, освещенные факелом, блестели под дождем, мелькая на крышах.
Наконец Тенардье увидел в сторона Бастилии белесый отсвет, зловеще высветливший край неба.
Он лежал, вытянувшись на стене шириной в десять дюймов, под ливнем, меж двух пропастей, слева и справа, боясь шевельнуться, терзаемый страхом перед возможностью падения, отчего у него кружилась голова, и ужасом перед неминуемым арестом, и мысль его, подобно языку колокола, колебалась между двумя исходами:
"Смерть, если я упаду, каторга, если я здесь останусь".
Весь во власти этой мучительной тревоги, он, хотя было еще совсем темно, вдруг увидел человека, пробиравшегося вдоль стен; миновав Мощеную улицу, тот остановился у пустыря, над которым как бы повис Тенардье.
К этому человеку присоединился второй, шедший с такой же осторожностью, затем третий, затем четвертый.
Когда эти люди собрались, один из них поднял щеколду дверцы в заборе, и все четверо вошли в ограду, где была хибарка.
Они оказались как раз под Тенардье.
Очевидно, эти люди сошлись на пустыре, чтобы переговорить незаметно для прохожих и часового, охранявшего калитку тюрьмы Форс в нескольких шагах от них.
Не лишним будет заметить что дождь держал этого стража под арестом в его будке.
Тенардье не мог рассмотреть лица неизвестных и стал прислушиваться к их разговору с тупым вниманием несчастного, который чувствует, что он погиб.
Перед глазами Тенардье мелькнул слабый проблеск надежды эти люди говорили на арго.
Первый сказал тихо, но отчетливо.
- Шлепаем дальше, чего нам тутго маячить?
Второй отвечал:
- Этот дождь заплюет самое дедерово пекло.
Да и легавые могут прихлить.
Вон один держит свечу на взводе.
Еще засыплемся туткайль.
Эти два слова тутго и туткайль, обозначавшие тут - первое на арго застав, второе - Тампля, были лучами света для Тенардье.
По тутго он узнал Брюжона, "хозяина застав", а по туткайль -Бабета, который, не считая других своих специальностей, побывал и перекупщиком в тюрьме Тампль.
Старое арго восемнадцатого века было в употреблении только в Тампле, и только один Бабет чисто говорил на нем.
Без этого "туткайль" Тенардье не узнал бы его, так как он совсем изменил свой голос.
Тем временем в разговор вмешался третий.
- Торопиться некуда. Подождем немного.
Кто сказал, что он не нуждается в нашей помощи?
По этим словам, по этой правильной французской речи Тенардье узнал Монпарнаса, который был до того благовоспитан, что не пользовался ни одним из этих наречий, хотя понимал все.
Четвертый молчал, но его выдавали широкие плечи.
Тенардье не сомневался: то был Живоглот.
Брюжон возразил запальчиво, но все так же тихо:
- Что ты там звонишь?
Обойщик не мог плейтовать.
Он штукарить не умеет, куда ему!
Расстрочить свой балахон, подрать пеленки, скрутить шнурочек, продырявить заслонки, смастерить липу, отмычки, распилить железки, вывести шнурочек наружу, нырнуть, подрумяниться, -тут нужно быть жохом!
Старикан этого не может, он не деловой парень!
Бабет, все на том же классическом арго, на котором говорили Пулалье и Картуш и которое относится к наглому, новому, красочному и смелому арго Брюжона так же, как язык Расина к языку Андре Шенье, сказал:
- Твой обойщик сгорел.
Нужно быть мазом, а это мазурик.
Его провел шпик, может быть, даже наседка, с которой он покумился.
Слушай, Монпарнас- ты слышишь, как вопят в академии?
Видишь огни?
Он завалился, ясно!
Заработал двадцать лет.
Я не боюсь, не трусливого десятка, сами знаете, но пора дать винта, иначе мы у них попляшем.
Не дуйся, пойдем, высушим бутылочку старого винца.
- Друзей в беде не оставляют, - проворчал Монпарнас.