Поэт и художник, которые совершенно верно определили бы г-на де Монморанси как "буржуа", если бы он ничего не смыслил в стихах и статуях, выразились бы на арго.
Академик-классик, называющий цветы Флорой, плоды Помоной, море Нептуном, любовь огнем в крови, красоту прелестями, лошадь скакуном, белую или трехцветную кокарду розой Беллоны, треуголку треугольником Марса, - этот академик-классик говорит на арго.
У алгебры, медицины, ботаники свое арго.
Язык, употребляемый на кораблях, этот изумительный язык моряков, живописный, достигающий совершенства, язык, на котором говорили Жан Бар, Дюкен, Сюффрен и Дюпере, язык, сливающийся со свистом ветра в снастях, с ревом рупора, со стуком абордажных топоров, с качкой, с ураганом, шквалом, залпами пушек, - это настоящее арго, героическое и блестящее, которое перед пугливым арго нищеты - то же, что лев перед шакалом.
Все это так.
Но что бы ни говорили, подобное понимание слова "арго" является расширенным его толкованием, с которым далеко не все согласятся.
Мы же сохраним за этим словом его прежнее точное значение, ограниченное и определенное, и отделим одно арго от другого.
Настоящее арго, арго чистейшее, если только эти два слова сочетаются, существующее с незапамятных времен и представлявшее собой целое царство, есть, повторяем, не что иное, как уродливый, пугливый, скрытый, предательский, ядовитый, жестокий, двусмысленный, гнусный, глубоко укоренившийся роковой язык нищеты.
У последней черты всех унижений и всех несчастий существует крайняя, вопиющая нищета, которая восстает и решается вступить в борьбу со всей совокупностью благополучии и господствующих прав, - в борьбу страшную, где, применяя то хитрость, то насилие, немощная и свирепая, она нападает на общественный порядок, вонзаясь в него шипами порока или обрушиваясь дубиной преступления.
Для надобностей этой борьбы нищета изобрела язык битвы - арго.
Заставить всплыть из глубины и поддержать над бездной забвения пусть даже обрывок некогда живого языка, обреченного на исчезновение, то есть сохранить один из тех элементов, дурных или хороших, из которых слагается или которыми осложняется цивилизация, - это значит расширить данные для наблюдения над обществом, это значит послужить самой цивилизации.
Умышленно или неумышленно Плавт оказал ей эту услугу, заставив двух карфагенских воинов говорить на финикийском языке; эту услугу оказал и Мольер, заставив говорить стольких своих персонажей на левантинском языке и всевозможных видах местных наречий.
Здесь возражения снова оживают:
"А, финикийский, чудесно!
Левантинский - в добрый час!
Даже местные наречия, пожалуйста!
Это язык наций или провинций; но арго?
Какая необходимость в арго?
Зачем вытаскивать на свет божий арго?"
На все это мы ответим одно.
Если язык, на котором говорила нация или провинция, заслуживает интереса, то есть нечто еще более достойное внимания и изучения - это язык, на котором говорила нищета.
Это язык, на котором во Франции, к примеру, говорила более четырех столетий не только какая-нибудь разновидность человеческой нищеты, но нищета вообще, всяческая нищета.
И затем, -мы на этом настаиваем, -изучать уродливые черты и болезни общества, указывать на них для того, чтобы излечить, - это не та работа, где можно выбирать.
Историк нравов и идей облечен миссией не менее трудной, чем историк событий.
В распоряжении одного -поверхность цивилизации: он наблюдает борьбу династий, рождения престолонаследников, бракосочетания королей, битвы, законодательные собрания, крупных общественных деятелей, революции - все, что совершается при свете дня вовне. Другому достаются ее недра, ее глубь- он наблюдает народ, который работает, страдает и ждет, угнетенную женщину, умирающего ребенка, глухую борьбу человека с человеком, никому неведомые зверства, предрассудки, несправедливости, принимаемые как должное, подземные толчки, отразившие закон, тайное перерождение душ, едва различимое содрогание масс, голодающих, босяков, голяков, бездомных, безродных, несчастных и опозоренных - все эти призраки, бродящие во тьме.
Ему надлежит нисходить туда с сердцем, исполненным милосердия и строгости, до самых непроницаемых казематов, где вперемешку пресмыкаются тот, кто истекает кровью, и тот, кто нападает, тот, кто плачет, и тот, кто проклинает, тот, кто голодает, и тот, кто пожирает, тот, кто является жертвою зла, и тот, кто его творит.
Разве у историков сердец и душ меньше обязанностей, чем у историков внешних событий?
Разве Данте нужно было сказать меньше, чем Макиавелли?
Разве подземелья цивилизации, будучи столь глубокими и мрачными, меньше значат, нежели надземная ее часть?
Можно ли хорошо знать горный кряж, если не знаешь скрытой в нем пещеры?
Из вышесказанного могут заключить, что между двумя категориями историков есть большое различие; на наш взгляд, его не существует.
Нельзя быть хорошим историком жизни народов, внешней, зримой, бросающейся в глаза, открытой, если ты вместе с тем не являешься историком скрытой жизни его недр; нельзя быть хорошим историком внутреннего бытия, если ты не сумеешь стать каждый раз, когда в этом встретится необходимость, историком бытия внешнего.
История нравов и идей пронизывает историю событий и сама, в свою очередь, пронизана ею.
Это два порядка разных явлений, соответствующих один другому, всегда взаимно подчиненных, а нередко и порождающих друг друга.
Все черты, которыми провидение отмечает лик нации, имеют свое загадочное, но отчетливое соответствие в ее глубинах, и все содрогания этих глубин вызывают изменения на поверхности.
Подлинная история примешана ко всему, и потому настоящий историк должен вмешиваться во все.
Человек - это не круг с одним центром, это эллипс с двумя средоточиями.
События -одно из них, идеи - другое.
Арго - не что иное, как костюмерная, где язык, намереваясь совершить какой-нибудь дурной поступок, переодевается.
Там он напяливает на себя маски-слова и лохмотья-метафоры.
Так он становится страшен.
Его с трудом узнают.
Неужели это действительно французский язык, великий человеческий язык?
Вот он готов выйти на сцену и подать реплику преступлению, пригодный для всех постановок, которые имеются в репертуаре зла.
Он уже не идет, а ковыляет; он прихрамывает, опираясь на костыль Двора чудес, - костыль, способный мгновенно превратиться в дубинку; он именуется профессиональным нищим; он загримирован своими костюмерами - всеми этими призраками; он то ползет по земле, то поднимается - двойственное движение пресмыкающегося.
Он может сыграть любую роль: подделыватель документов сделал его косым, отравитель покрыл ярью-медянкой, поджигатель начернил сажей, а убийца подрумянил кровью своих жертв.
Если подойти к дверям общества с той стороны, где обретаются честные люди, то можно услышать разговор тех, кто за дверями.
Можно различить вопросы и ответы.
Можно расслышать, хотя и не понимая его смысла, отвратительный говор, звучащий почти по-человечески, но более близкий к лаю, чем к речи.
Это-арго.