- Представь себе: одно время я думал, что тебя зовут Урсулой.
Они смеялись над этим весь вечер.
В другой раз он вдруг воскликнул:
- А в один прекрасный день, в Люксембургском саду, мне захотелось прикончить одного инвалида!
Но он сразу оборвал себя.
Пришлось бы сказать Козетте о ее подвязке, а это было невозможно.
В этом чувствовалось неизведанное прикосновение плоти, перед которой отступала с каким-то священным ужасом беспредельная невинная любовь.
Мариус представлял себе жизнь с Козеттой именно так, без чего бы то ни было иного: приходить каждый вечер на улицу Плюме, отодвигать старый податливый прут решетки, садиться рядом, плечом к плечу, на этой самой скамейке, смотреть сквозь деревья на мерцанье спускающейся на землю ночи, прикасаться коленями к пышному платью Козетты, поглаживать ноготок ее пальчика, говорить ей "ты", по очереди вдыхать запах цветка, -и так всегда, бесконечно.
Высоко над ними проплывали облака.
Всякий раз, когда подует ветер, он уносит с собой больше человеческих мечтаний, чем тучек небесных.
Но все же эта почти суровая любовь не обходилась без ухаживания.
"Говорить комплименты" той, которую любишь, -это первая форма ласки, робко испытывающее себя дерзновение.
Комплимент-это нечто похожее на поцелуй сквозь вуаль.
Затаенная чувственность прячет в нем сладостное свое острие.
Перед сладострастием сердце отступает, чтобы еще сильнее любить.
Выражения нежности Мариуса, овеянные, мечтой, были, если можно так выразиться, небесно-голубого цвета.
Птицы, когда они летают там, в вышине, близ обители ангелов, должны слышать такие слова.
К ним, однако, примешивалось все жизненное, человеческое, положительное, на что был способен Мариус.
Это были те слова, что говорятся в гроте, прелюдия к тому, что будет сказано в алькове; лирическое излияние, смесь сонета и гимна, милые гиперболы воркующего влюбленного, утонченности обожания, собранные в букет и издающие нежный, божественный аромат, несказанный лепет сердца сердцу.
- О, как ты прекрасна! - шептал Мариус.
- Я не смею смотреть на тебя.
Я могу лишь созерцать тебя.
Ты милость божия.
Я не знаю, что со мной.
Край твоего платья, из-под которого показывается кончик твоей туфельки, сводит меня с ума.
А когда твоя мысль приоткрывается - какой волшебный свет разливает она!
Ты удивительно умна.
Иногда мне кажется, что ты сновидение.
Говори, я слушаю, я восторгаюсь тобой.
О Козетта! Как это странно и восхитительно!
Я совсем обезумел.
Вы очаровательны, сударыня.
Я гляжу на твои ножки в микроскоп, а на твою душу -в телескоп.
- Я люблю тебя немного больше, чем любила все время с сегодняшнего утра, -говорила Козетта.
Ответы и вопросы чередовались в этом разговоре, неизменно сводясь к любви, подобно тому как тяготеют к центру заряженные электричеством бузинные фигурки.
Все существо Козетты было воплощением наивности, простодушия, ясности, невинности, чистоты, света.
О ней можно было сказать, что она прозрачна.
На каждого, кто ее видел, она производила впечатление весны и утренней зари.
В ее глазах словно блестела роса.
Козетта была предрассветным сиянием в образе женщины.
Совершенно естественно, что Мариус, обожая ее, восхищался ею.
Но, право, эта маленькая монастырка прямо со школьной скамьи, беседовала с тончайшей проницательностью и порой говорила словами истины и красоты.
Ее болтовня была настоящим разговором.
Она не ошибалась ни в чем и судила здраво.
Женщина чувствует и говорит, повинуясь кроткому инстинкту сердца, вот откуда ее непогрешимость.
Только женщина умеет сказать слова нежные и вместе с тем глубокие.
Нежность и глубина - в этом вся женщина; в этом все небо.
Среди этого полного счастья у них каждый миг навертывались на глазах слезы.
Раздавленная божья коровка, перо, выпавшее из гнезда, сломанная ветка боярышника вызывали жалость: их упоение, повитое грустью, казалось, просило слез.
Вернейший признак любви -умиленность, иногда почти мучительная.