Николетта сказала мне:
"Пришел молодой человек, доложите, что это господин Мариус".
Жильнорман пробормотал еле слышно:
- Проси.
Он сидел в той же позе, голова его тряслась, взор был устремлен на дверь.
Она открылась.
Вошел молодой человек.
То был Мариус.
Он остановился в дверях, как бы ожидая, что его попросят войти.
Его почти нищенская одежда была не видна в тени, отбрасываемой абажуром.
Можно было различить только его спокойное и серьезное, но странно печальное лицо.
Старик Жильнорман, отупевший от изумления и радости, несколько минут не видел ничего, кроме яркого света, как бывает, когда глазам предстает видение.
Он чуть не лишился чувств; он различал Мариуса как бы сквозь ослепительную завесу.
Да, это был он, это был Марнус!
Наконец-то!
Через четыре года!
Он, если можно так выразиться, вобрал его в себя одним взглядом.
Он нашел, что Мариус красивый, благородный, изящный, взрослый, сложившийся мужчина, умеющий себя держать, обаятельный.
Ему хотелось открыть ему объятия, позвать его, броситься навстречу, он таял от восторга, пылкие слова переполняли его и стремились вырваться из груди; наконец вся эта нежность нашла себе выход, подступила к устам и, в силу противоречия, являвшегося основой его характера, вылилась в жесткость.
Он резко спросил:
- Что вам нужно?
- Сударь...-смущенно заговорил Мариус.
Жильнорману хотелось, чтобы Мариус бросился в его объятия.
Он был недоволен и Мариусом и самим собой.
Жильнорман чувствовал, что он резок, а Мариус холоден.
Для бедного старика было невыносимой, все усиливавшейся мукой чувствовать, что в душе он изнывает от нежности и жалости, а выказывает лишь жестокость.
Горькое чувство опять овладело им.
- Зачем же вы все-таки пришли? - с угрюмым видом перебил он Мариуса.
Это "все-таки" обозначало: "Если вы пришли не за тем, чтобы обнять меня".
Мариус взглянул на лицо деда, которому бледность придала сходство с мрамором.
- Сударь...
Старик опять сурово прервал его: - Вы пришли просить у меня прощения?
Вы признали свою вину?
Он полагал, что направляет Мариуса на путь истинный и что "мальчик" смягчится.
Мариус вздрогнул: от него требовали, чтобы он отрекся от отца; он потупил глаза и ответил:
- Нет, сударь!
- В таком случае, -с мучительной и гневной скорбью вскричал старик, -чего же вы от меня хотите?
Мариус сжал руки, сделал шаг и ответил слабым, дрожащим голосом:
- Сударь! Сжальтесь надо мной.
Эти слова вывели Жильнормана из себя; будь они сказаны раньше, они бы тронули его, но теперь было слишком поздно.
Он встал; он опирался обеими руками на трость, губы его побелели, голова тряслась, но его высокая фигура казалась еще выше перед склонившим голову Мариусом.
- Сжалиться над вами!
Юноша требует жалости у девяностолетнего старика!
Вы вступаете в жизнь, а я покидаю ее; вы посещаете театры, балы, кафе, бильярдные, вы умны, нравитесь женщинам, вы красивый молодой человек, а я даже летом зябну у горящего камина, вы богаты единственным настоящим богатством, какое только существует, а я - всеми немощами старости, болезнью, одиночеством!
У вас целы все зубы, у вас хороший желудок, живой взгляд, сила, аппетит, здоровье, веселость, копна черных волос, а у меня нет даже и седых, выпали зубы, не слушаются ноги, ослабела память, я постоянно путаю названия трех улиц - Шарло, Шом и Сен -Клод, вот до чего я дошел; перед вами будущее, залитое солнцем, а я почти ничего не различаю впереди - настолько я приблизился к вечной ночи; вы влюблены, это само собой разумеется, меня же не любит никто на свете, и вы еще требуете у меня жалости!
Черт возьми!
Мольер упустил хороший сюжет.
Если вы так забавно шутите и во Дворце правосудия, господа адвокаты, то я вас искренне поздравляю.
Вы, я вижу, шалуны.
Старик снова спросил серьезно и сердито: