- Так чего же вы от меня хотите?
- Сударь, -ответил Мариус, - я знаю, что мое присутствие вам неприятно, но я пришел только для того, чтобы попросить вас кой о чем, после этого я сейчас же уйду.
- Вы глупец! - воскликнул старик.
- Кто вам велит уходить?
Это был перевод следующих нежных слов, звучавших в глубине его сердца- Ну попроси у меня прощенья!
Кинься же мне на шею!
Жильнорман чувствовал, что Мариус может сейчас уйти, что этот враждебный прием его отталкивает, что эта жестокость гонит его вон, он понимал все это, и скорбь его росла, но так как она тут же превращалась в гнев, то усиливалась и его суровость.
Он хотел, чтобы Мариус понял его, а Мариус не понимал; это приводило старика в бешенство.
Он продолжал:
- Как! Вы пренебрегли мной, вашим дедом, вы покинули мой дом, чтобы уйти неведомо куда, вы огорчили вашу тетушку, вы сделали это, -догадаться нетрудно, - потому что гораздо удобнее вести холостяцкий образ жизни, изображать из себя щеголя, возвращаться домой когда угодно, развлекаться! Вы не подавали о себе вестей, наделали долгов, даже не попросив меня заплатить их, вы стали буяном и скандалистом, а потом, через четыре года, явились сюда, и вам нечего больше сказать мне?
Этот свирепый способ склонить внука к проявлению нежности заградил Мариусу уста.
Жильнорман скрестил руки свойственным ему властным жестом и с горечью обратился к Мариусу:
- Довольно.
Вы, кажется, сказали, что пришли попросить меня о чем-то?
Так о чем же?
Что такое?
Говорите.
- Сударь! - заговорил наконец Мариус, обратив на него взгляд человека, чувствующего, что он сейчас низвергнется в пропасть.
- Я пришел попросить у вас позволения жениться.
Жильнорман позвонил.
Баск приоткрыл дверь.
- Попросите сюда мою дочь.
Минуту спустя дверь снова приоткрылась, мадмуазель Жильнорман показалась на пороге, но в комнату не вошла. Мариус стоял молча, опустив руки, с видом преступника; Жильнорман ходил взад и вперед по комнате.
Обернувшись к дочери, он сказал:
- Ничего особенного.
Это господин Мариус.
Поздоровайтесь с ним.
Этот господин хочет жениться.
Вот и все.
Ступайте.
Отрывистый и хриплый голос старика свидетельствовал об особой силе его гнева.
Тетушка с растерянным видом взглянула на Мариуса, -она словно не узнавала его, -и, не сделав ни единого движения, не издав звука, исчезла по мановению руки отца быстрее, чем соломинка от дыхания урагана.
Жильнорман, снова прислонившись к камину, разразился целой речью:
- Жениться?
В двадцать один год!
И все у вас улажено!
Вам осталось только попросить у меня позволения! Маленькая формальность.
Садитесь, сударь.
Ну-с, с тех пор как я не имел чести вас видеть, у вас произошла революция.
Якобинцы взяли верх.
Вы должны быть довольны.
Уж не превратились ли вы в республиканца с той поры, как стали бароном?
Вы ведь умеете примирять одно с другим.
Республика - недурная приправа к баронству.
Быть может, вы получили июльский орден, сударь?
Может, вы немножко помогли, когда брали Лувр?
Здесь совсем близко, на улице Сент -Антуан, напротив улицы Нонендьер, видно ядро, врезавшееся в стену третьего этажа одного дома, а возле него надпись:
"Двадцать восьмого июля тысяча восемьсот тридцатого года".
Подите посмотрите.
Это производит сильное впечатление.