Ах, они натворили хороших дел, ваши друзья!
Кстати, не собираются ли они поставить фонтан на месте памятника герцогу Беррийскому?
Итак, вам угодно жениться?
Могу ли я позволить себе нескромность и спросить, на ком?
Он остановился, но, прежде чем Мариус успел ответить, с яростью прибавил:
- Ага, значит, у вас есть положение!
Вы разбогатели!
Сколько вы зарабатываете вашим адвокатским ремеслом?
- Ничего, - ответил Мариус с твердой и почти свирепой решимостью.
- Ничего?
Стало быть, у вас на жизнь есть только те тысяча двести ливров, которые я вам даю?
Мариус ничего не ответил.
Жильнорман продолжал:
- А, понимаю Значит, девушка богата?
- Не богаче меня.
- Что?
Бесприданница?
- Да.
- Есть надежды на будущее?
- Не думаю.
- Совсем нищая.
А кто такой ее отец?
- Не знаю.
- Как ее зовут?
- Мадмуазель Фошлеван.
- Фош .. как?
- Фошлеван.
- Пффф! - фыркнул старик.
- Сударь! - вскричал Мариус.
Жильнорман, не слушая его, продолжал тоном человека, разговаривающего с самим собой:
- Так. Двадцать один год, никакого состояния, тысяча двести ливров в год. Баронессе Понмерси придется самой ходить к зеленщице и покупать па два су петрушки.
- Сударь! - заговорил Мариус вне себя, видя, как исчезает его последняя надежда.
- Умоляю вас, заклинаю вас во имя неба, я простираю к вам руки, сударь, я у ваших ног, позвольте мне на ней жениться!
Старик рассмеялся злобным, скрипучим смехом, прерываемым кашлем.
- Ха-ха-ха!
Вы, верно, сказали себе:
"Чем черт не шутит, пойду-ка я разыщу это старое чучело, этого набитого дурака!
Какая досада, что мне еще не минуло двадцати пяти лет!
Я бы ему показал мое полное к нему уважение!
Обошелся бы тогда и без него!
Ну да все равно, я ему скажу:
"Старый осел! Счастье твое, что ты еще видишь меня, мне угодно жениться, мне угодно вступить в брак с мадмуазель - все равно какой, дочерью - все равно чьей, правда, у меня нет сапог, а у нее рубашки, сойдет и так, мне наплевать на мою карьеру, на мое будущее, на мою молодость, на мою жизнь, мне угодно навязать себе жену на шею и погрязнуть в нищете, вот о чем я мечтаю, а ты не чини препятствий!" И старое ископаемое не будет чинить препятствий.
Валяй, мой милый, делай, как хочешь, вешай себе камень на шею, женись на своей Кашлеван, Пеклеван... Нет, сударь, никогда, никогда !
- Отец!
- Никогда!
По тону, каким было произнесено это "никогда", Мариус понял, что всякая надежда утрачена.
Он медленно направился к выходу, понурив голову, пошатываясь, словно видел перед собой порог смерти, а не порог комнаты.
Жильнорман провожал его взглядом, а когда дверь была уже открыта и Мариусу оставалось только выйти, он с той особенной живостью, какая свойственна вспыльчивым и избалованным старикам, подбежал к нему, схватил его за ворот, втащил обратно и втолкнул в кресло.
- Ну, рассказывай!
Этот переворот произвело одно лишь слово "отец", вырвавшееся у Мариуса.