Мариус растерянно взглянул на него.
Подвижное лицо Жильнормана выражало грубое, не находившее себе выражения в слове добродушие.
Предок уступил место деду.
- Ну полно, посмотрим, говори, рассказывай о своих любовных делишках, выбалтывай, скажи мне все!
Черт побери, до чего глупы эти юнцы!
- Отец...- снова начал Мариус.
Все лицо старика озарилось каким-то необыкновенным сиянием.
- Так, вот именно! Называй меня отцом, и дело пойдет на лад!
В этой его грубоватости сейчас сквозило такое доброе, такое нежное, такое открытое, такое отцовское чувство, что Мариус был оглушен и опьянен этим внезапным переходом от отчаяния к надежде.
Он сидел у стола; жалкое состояние его одежды при свете горевших свечей так бросалось в глаза, что Жильнорман взирал на него с изумлением.
- Итак, отец...- начал Мариус.
- Так вот оно что! - прервал его Жильнорман. - У тебя правда нет ни гроша?
Ты одет, как воришка.
Он порылся в ящике, вынул кошелек и положил на стол.
- Возьми, тут сто луидоров, купи себе шляпу.
- Отец! - продолжал Мариус. - Дорогой отец, если бы вы знали!
Я люблю ее.
Можете себе представить, в первый раз я увидел ее в Люксембургском саду - она приходила туда; сначала я не обращал на нее особенного внимания, а потом, - не знаю сам, как это случилось, - влюбился в нее.
О, как я был несчастен!
Словом, теперь я вижусь с ней каждый день у нее дома, ее отец ничего не знает, вообразите только: они собираются уехать, мы видимся в саду по вечерам, отец хочет увезти ее в Англию, ну я и подумал:
"Пойду к дедушке и скажу ему все".
Я ведь сойду с ума, умру, заболею, утоплюсь.
Я непременно должен жениться на ней, а то я сойду с ума.
Вот вам вся правда: кажется, я ничего не забыл.
Она живет в саду с решеткой, на улице Плюме.
Это недалеко от Дома инвалидов.
Жильнорман, сияя от удовольствия, уселся возле Мариуса Внимательно слушая его и наслаждаясь звуком его голоса, он в то же время с наслаждением, медленно втягивал в нос понюшку табаку.
Услышав название улицы Плюме, он задержал дыхание и просыпал остатки табака на кoлени.
- Улица Плюме? Ты говоришь, улица Плюме? Погоди-ка! Нет ли там казармы? Ну да, это та самая.
Твой двоюродный братец Теодюль рассказывал мне что-то.
Ну, этот улан, офицер.
Про девочку, мой дружок, про девочку! Черт возьми, да, на улице Плюме.
На той самой, что называлась Бломе. Теперь я вспомнил.
Я уже слышал об этой малютке за решеткой на улице Плюме.
В саду. Настоящая Памела.
Вкус у тебя недурен.
Говорят, прехорошенькая.
Между нами, я думаю, что этот пустельган -улан слегка ухаживал за ней.
Не знаю, далеко ли там зашло.
Впрочем, беды в этом нет.
Да и не стоит ему верить.
Он бахвал. Мариус!
Я считаю, что если молодой человек влюблен, то это похвально.
Так и надо в твоем возрасте.
Я предпочитаю тебя видеть влюбленным, нежели якобинцем.
Уж лучше, черт побери, быть пришитым к юбке, к двадцати юбкам, чем к господину Робеспьеру!
Я должен отдать себе справедливость: из всех санкюлотов я всегда признавал только женщин.
Хорошенькие девчонки остаются хорошенькими девчонками, шут их возьми!
Спорить тут нечего.
Так, значит, малютка принимает тебя тайком от папеньки.