Это в порядке вещей.
У меня тоже бывали такие истории.
И не одна.
Знаешь, как в этом случае поступают?
В раж не приходят, трагедий не разыгрывают, супружеством и визитом к мэру с его шарфом не кончают.
Просто-напросто надо быть умным малым.
Обладать рассудком.
Шалите, смертные, но не женитесь.
Надо разыскать дедушку, добряка в душе, а у него всегда найдется несколько сверточков с золотыми в ящике старого стола; ему говорят:
"Дедушка, вот какое дело".
Дедушка отвечает:
"Да это очень просто.
Смолоду перебесишься, в старости угомонишься.
Я был молод, тебе быть стариком.
На, мой мальчик, когда-нибудь ты вернешь этот долг твоему внуку.
Здесь двести пистолей.
Забавляйся, черт побери!
Нет ничего лучше на свете!"
Так вот дело и делается.
В брак не вступают, но это не помеха.
Ты меня понимаешь?
Мариус, окаменев и не в силах вымолвить ни слова, отрицательно покачал головой.
Старик захохотал, прищурился, хлопнул его по колену, с таинственным и сияющим видом заглянул ему в глаза и сказал, лукаво пожимая плечами:
- Дурачок! Сделай ее своей любовницей.
Мариус побледнел.
Он ничего не понял из всего сказанного ему дедом.
Вся эта мешанина из улицы Бломе, Памелы, казармы, улана промелькнула мимо него какой-то фантасмагорией.
Это не могло касаться Козетты, чистой, как лилия.
Старик бредил.
Но этот бред кончился словами, которые Мариус понял и которые представляли собой смертельное оскорбление для Козетты.
Эти слова "сделай ее своей любовницей" пронзили сердце целомудренного юноши, как клинок шпаги.
Он встал, поднял с пола свою шляпу и твердым, уверенным шагом направился к дверям.
Затем обернулся, поклонился деду, поднял голову и промолвил:
- Пять лет тому назад вы оскорбили моего отца; сегодня вы оскорбляете мою жену.
Я ни о чем вас больше не прошу, сударь.
Прощайте.
Жильнорман, окаменев от изумления, открыл рот, протянул руки, попробовал подняться, но, прежде чем он успел произнести слово, дверь закрылась и Мариус исчез.
Несколько мгновений старик сидел неподвижно, как пораженный громом не в силах ни говорить, ни дышать, словно чья-то мощная рука сжимала ему горло.
Наконец он сорвался со своего кресла, со всей возможной в девяносто один год быстротой подбежал к двери, открыл ее и завопил:
- Помогите!
Помогите!
Явилась дочь, затем слуги.
Он снова закричал жалким, хриплым голосом:
- Бегите за ним!
Догоните его!
Что я ему сделал?
Он сумасшедший!
Он ушел!
Боже мой, боже мой!
Теперь он уже не вернется!