Воспользовавшись минутой, когда посетители участливо расспрашивали девочку о пораненной руке, он подошел к лежавшей в постели жене, лицо которой изображало тупое уныние, и шепнул ей:
- Вглядись-ка в него получше!
Затем он обернулся к г-ну Белому, и опять полились его плаксивые жалобы:
- Подумайте, сударь, вся моя одежда - женина рубашка!
Да к тому же рваная!
В самые холода.
Не в чем выйти.
Был бы у меня хоть плохонький костюм, я бы навестил мадмуазель Марс, которая меня знает и очень благоволит ко мне.
Ведь она, кажется, по-прежнему живет на улице Тур -де -Дам?
Видите ли, сударь, мы вместе играли в провинции, я делил с нею лавры.
Селимена пришла бы мне на помощь, сударь!
Эльмира подала бы милостыню Велизарию!
Но ничего-то у меня нет!
И в доме ни единого су!
Супруга больна, и ни единого су!
Дочка опасно ранена, и ни единого су!
У жены моей приступы удушья.
Возраст, да и нервы к тому же.
Ей нужен уход и дочке тоже!
Но врач!
Но аптекарь!
Чем же им заплатить? Нет ни лиарда!
Сударь! Я готов пасть на колени перед монетой в десять су!
Вот в каком упадке искусство!
И да будет вам известно, прелестная барышня и великодушный покровитель мой, исполненные добродетели и милосердия, что бедная моя дочь ходит молиться в тот самый храм, чьим украшением вы являетесь, и ежедневно видит вас... Я воспитываю дочек в благочестии, сударь.
Мне не хотелось, чтобы они пошли на сцену.
Смотрите у меня, бесстыдницы!
Только попробуйте ослушаться!
Со мной шутки плохи!
Я не перестаю им долбить о чести, морали, добродетели.
Спросите их!
Пусть идут по прямому пути. У них есть отец.
Они не из тех несчастных, которые начинают жить безродными, а кончают тем, что роднятся со всем светом.
Клянусь, этого не будет в семье Фабанту!
Я надеюсь воспитать их в добродетели, чтобы они были честными, хорошими, верующими в бога, черт возьми!
Итак, сударь, достопочтенный мой благодетель, знаете ли вы, что готовит мне завтрашний день?
Завтра четвертое февраля, роковой день, последняя отсрочка, которую мне дал хозяин; если я ему не уплачу сегодня же вечером, завтра моя старшая дочь, я, моя больная супруга, мое израненное дитя, мы все вчетвером будем лишены крова, выкинуты на улицу, на бульвар, под открытое небо, под дождь, под снег.
Так-то, сударь!
Я должен за четыре квартала, за год. То есть шестьдесят франков.
Жондрет лгал.
Плата за год составляла всего сорок франков, и он не мог задолжать за четыре квартала: еще не прошло и полугода, как Мариус заплатил за два.
Господин Белый вынул из кармана пять франков и положил их на стол.
Жондрет буркнул на ухо старшей дочери:
- Негодяй!
На что мне сдались его пять франков?
Ими не окупишь ни стул, ни оконное стекло.
Решайся после этого на затраты!
В ту же минуту г-н Белый, сняв с себя широкий коричневый редингот, который он носил поверх своего синего редингота, бросил его на спинку стула.
- Господин Фабанту! - сказал он - У меня только пять франков, но я провожу дочь домой и вернусь к вам вечером; ведь вы должны уплатить вечером?..
В глазах Жондрета промелькнуло странное выражение.