Оскорбленные убеждения, озлобившийся энтузиазм, всколыхнувшееся чувство негодования, подавленные воинственные инстинкты, задор восторженной молодежи, великодушие в сочетании с ослеплением, любопытство, вкус к перемене, жажда неожиданного, то чувство, которое заставляет с удовольствием читать афишу о новом спектакле и любить в театре внезапный свисток машиниста сцены; смутная ненависть, злоба, обманутые надежды, тщеславие, считающее себя обойденным судьбой, недовольство, несбыточные мечты, честолюбие, окруженное непреодолимыми преградами, тщеславие, обвиняющее судьбу в крушении своих надежд, наконец, в самом низу, чернь, воспламеняющаяся грязь - таковы составные элементы мятежа.
Самое великое и самое ничтожное; существа, которые скитаются за пределами общества, ожидая удачи, праздношатающиеся, темные личности, бродяги предместий, все, кто ночует в застроенной домами пустыне, не имея иной кровли над головой, кроме равнодушных облаков, те, которые каждый день просят хлеба у случая, а не у труда, безымянные сыны нищеты и убожества, раздетые, разутые, все они принадлежат мятежу.
Всякий, кто носит в душе тайный бунт против государства, жизни или судьбы, причастен к мятежу, и стоит ему только вспыхнуть, как человек начинает оживать, он чувствует, что его подхватывает вихрь.
Мятеж - это своего рода смерч, при известной температуре внезапно образующийся в социальной атмосфере. Вращаясь, он поднимается, мчится, гремит, вырывает, стирает с лица земли, повергает в прах, разрушает, искореняет, увлекает за собой натуры возвышенные и жалкие, умы сильные и немощные, ствол дерева и соломинку.
Горе тому, кого он уносит с собой, и тому, кого он сталкивает с пути!
Он разбивает их друг о друга.
Он сообщает неведомое могущество тем, кого он подхватывает.
Он наполняет первого встречного силой событий; он все претворяет в метательный снаряд.
Он обращает камешек в ядро, носильщика - в генерала.
Если поверить некоторым оракулам тайной политики, то, с точки зрения власти, мятеж в небольшой дозе не вреден.
Система их воззрений такова: мятеж укрепляет правительства, которые он не опрокидывает.
Он испытывает армию; он сплачивает буржуазию; он развивает мускулы полиции; он свидетельствует о крепости социального костяка.
Это гимнастика; это почти гигиена.
Власть чувствует себя лучше после мятежа, как человек после растирания.
Мятеж тридцать лет назад рассматривался еще и с других точек зрения.
Существует всеобъемлющая теория, которая сама себя провозглашает "здравым смыслом". Филинт против Альцеста, добровольный посредник между истинным и ложным, она предполагает объяснение, увещание, несколько высокомерное доброжелательство; являясь смешением порицания и прощения, она воображает себя мудростью, на самом деле часто оказываясь всего лишь педантством.
Целая политическая школа, именуемая "золотой серединой", вышла отсюда.
Это партия теплой водицы - между горячей и холодной.
Школа эта, с ее ложной глубиной и верхоглядством, изучает следствия, не восходя к причинам, и с высоты полузнания бранит народные волнения.
Если послушать эту школу, то окажется, что:
"Мятежи, усложнившие переворот 1830 года, лишили в известной мере это великое событие его чистоты.
Июльская революция была великолепным порывом, рожденным бурей народного гнева, внезапно сменившейся безоблачным небом.
Мятежи вновь нагнали на небо тучи.
Они обратили в распрю революцию, вначале отмеченную единодушием.
В Июльской революции, как и в каждом движении вперед скачками, были скрытые изъяны; мятеж обнаружил их.
Появились основания для того, чтобы утверждать:
"Ага! Наступил перелом".
После Июльской революции люди чувствовали только освобождение; после мятежей они почувствовали катастрофу.
Всякий мятеж закрывает лавки, понижает ценные бумаги, вызывает растерянность на бирже, приостанавливает торговлю, мешает делам, ускоряет банкротства; нет больше денег, владельцы крупных состояний обеспокоены, общественный кредит поколеблен, промышленность приходит в расстройство, капиталы припрятываются, труд обесценивается, всюду страх, во всех городах отголоски этого удара.
Вот причина разверзающейся бездны.
Высчитано, что первый день мятежа стоит Франции двадцать миллионов, второй- сорок, третий шестьдесят. Трехдневный мятеж обходится в сто двадцать миллионов, - иными словами, если иметь в виду только финансовые итоги, он равнозначен громадному бедствию, кораблекрушению или проигранной битве, в которой бы погиб флот из шестидесяти линейных кораблей.
Конечно, с точки зрения исторической, мятеж по-своему прекрасен; уличный бой не менее грандиозен и исполнен пафоса, чем партизанская война; в одной чувствуется душа леса, в другом - сердце города; там Жан Шуан, здесь Жанн.
Мятежи озарили пусть красным, но великолепным светом все наиболее яркие особенности парижского характера: великодушие, самоотверженность, бурную веселость; здесь и студенчество, доказывающее, что опрометчивая смелость есть свойство просвещенного ума, и непоколебимость национальной гвардии, и сторожевые посты лавочников, и крепостцы уличных мальчишек, и презрение к смерти у прохожих.
Учебные заведения сталкивались с войсками.
Впрочем, между сражающимися есть только различие в возрасте, - это одна и та же раса, это те же стоики, умирающие в возрасте двадцати лет за идею и в сорок лет - за семью.
Армия, которую всегда огорчает гражданская война, противопоставляла отваге благоразумие.
Мятежи, свидетельствовавшие о народной неустрашимости, одновременно воспитывали мужество буржуазии.
Хорошо.
Но стоит ли все это пролитой крови?
А к пролитой крови прибавьте омраченное будущее, запятнанный прогресс, тревогу среди лучших, отчаяние честных либералов, чужеземный абсолютизм, радующийся этим ранам, нанесенным революции ею же самой, торжество побежденных в 1830 году, твердящих:
"Что же, мы все это предвидели!
Прибавьте Париж, быть может возвеличившийся, и Францию, несомненно ослабевшую.
Прибавьте - потому что следует сказать обо всем кровопролития, слишком часто позорящие победу рассвирепевшего порядка над обезумевшей свободой.
В общем итоге - мятежи были губительны".
Так утверждает эта псевдомудрость, которой буржуазия, этот псевдонарод, удовлетворяется весьма охотно.
А мы - мы отбрасываем слово "мятеж", слишком широкое и, следовательно, слишком удобное.
Мы отличаем одно народное движение от другого.
Мы не спрашиваем себя, обходится ли мятеж в такую же цену, как битва.
Прежде всего, почему именно битва?
Здесь возникает вопрос о войне.