Эти воспоминания благодаря ее произношению были свободны от слащавости.
Она умела приправить остреньким свои размышления о весенней поре ее жизни, когда она жила в деревне.
"В девушках слушаю, бывало, пташку-малиновку, как она заливается в кустах боярышника, и ничего мне на свете не нужно", - рассказывала тетушка Гюшлу.
Зала во втором этаже, где помещался "ресторан", представляла собой большую, длинную комнату, уставленную табуретками, скамеечками, стульями, длинными лавками и столами; здесь же стоял и старый, хромой бильярд.
Туда поднимались по винтовой лестнице, кончавшейся в углу залы четырехугольной дырой, наподобие корабельного трапа.
Эта зала с одним-единственным узким окном освещалась всегда горевшим кенкетом и была похожа на чердак.
Любая мебель, снабженная четырьмя ножками, вела себя в ней так, как будто была трехногой. Единственным украшением выбеленных известкой стен было четверостишие в честь хозяйки Гюшлу:
В десяти шагах удивляет, а в двух пугает она.
В ее ноздре волосатой бородавка большая видна.
Ее встречая, дрожишь: вот-вот на тебя чихнет,
И нос ее крючковатый провалится в черный рот
Это было написано углем на стене.
Госпожа Гюшлу, очень похожая на свой портрет, написанный поэтом, с утра до вечера невозмутимо ходила мимо этих стихов.
Две служанки, Матлота и Жиблота, известные только под этими именами помогали г-же Гюшлу ставить на столы кувшинчики с красным скверным вином и всевозможную бурду, подававшуюся голодным посетителям в глиняных мисках.
Матлота, жирная, круглая, рыжая и крикливая, в свое время любимая султанша покойного Гюшлу, была безобразнее любого мифологического чудовища, но так как служанке всегда подобает уступать первое место хозяйке, то она и была менее безобразна, чем г-жа Гюшлу.
Жиблота, долговязая, тощая, с лимфатическим бледным лицом, с синевой под глазами и всегда опущенными ресницами, изнуренная, изнемогающая, если можно так выразиться - пораженная хронической усталостью, вставала первая, ложилась последняя, прислуживала всем, даже другой служанке, молча и кротко улыбаясь какой-то неопределенной, усталой, сонной улыбкой.
У входа в залу кабачка взгляд посетителя останавливали на себе строчки, написанные на дверях мелом рукой Курфейрака:
Коли можешь - угости, Коли смеешь - сам поешь.
Глава вторая ЧЕМ КОНЧИЛАСЬ ВЕСЕЛАЯ ПОПОЙКА
Легль из Мо, как известно, обретался главным образом у Жоли.
Он находил жилье, так же, как птица - на любой ветке.
Друзья жили вместе, ели вместе, спали вместе.
Все у них было общее, даже отчасти Мюдикетта.
Эти своеобразные близнецы никогда не расставались.
Утром 5 июня они отправились завтракать в "Коринф".
Жоли был простужен и гнусавил от сильного насморка, насморк начинался и у Легля.
Сюртук у Легля был поношенный, Жоли был одет хорошо.
Было около девяти часов утра, когда они толкнулись в двери "Коринфа".
Они поднялись на второй этаж.
Их встретили Матлота и Жиблота.
- Устриц, сыру и ветчины, -приказал Легль.
Они сели за стол.
В кабачке, кроме них, никого больше не было.
Жиблота, узнав Жоли и Легля, поставила бутылку вина на стол.
Только они принялись за устриц, как чья-то голова просунулась в люк и чей-то голос произнес:
- Шел мимо.
Почувствовал на улице восхитительный запах сыра бри.
Зашел.
То был Грантер.
Он взял табурет и сел за стол.
Жиблота, увидев Грантера, поставила на стол две бутылки вина.
Итого -три.
- Ты разве собираешься выпить обе бутылки? - спросил Грантера Легль.
- Тут все люди с умом, один ты недоумок, - ответил Грантер.
- Где это видано, чтобы две бутылки удивили мужчину?
Друзья начали с еды, Грантер - с вина.
Пол бутылки было живо опорожнено.
- Дыра у тебя в желудке, что ли? -спросил Легль.
- Дыра у тебя на локте, -отрезал Грантер и, допив стакан, прибавил:
- Да, да, Легль, орел надгробных речей, сюртук-то у тебя старехонек.