Кроме того, меня огорчает вид этого плешивца Легля из Мо.
Унизительно думать, что я в том же возрасте, как это голое колено.
Впрочем, я критикую, но не оскорбляю.
Мир таков, каков он есть.
Я говорю без дурного умысла, а просто для очистки совести.
Прими, отец предвечный, уверение в моем совершенном уважении.
Ах, клянусь всеми святыми ученого Олимпа и всеми кумирами райка, я не был создан, чтобы стать парижанином, то есть чтобы всегда отскакивать, как мяч, между двух ракеток, от толпы бездельников к толпе буянов!
Мне бы родиться турком, целый день созерцать глуповатых дщерей востока, исполняющих восхитительные танцы Египта, сладострастные, подобно сновидениям целомудренного человека, мне бы родиться босеронским крестьянином, или венецианским вельможей, окруженным прелестными синьоринами, или немецким князьком, поставляющим половину пехотинца германскому союзу и посвящающим досуги сушке своих носков на плетне, то есть на границах собственных владений!
Вот для чего я был предназначен!
Да, я сказал, что рожден быть турком, и не отрекаюсь от этого.
Не понимаю, почему так плохо относятся к туркам; у Магомета есть кое-что и хорошее. Почет изобретателю сераля с гуриями и рая с одалисками!
Не будем оскорблять магометанство - единственную религию, возвеличившую роль петуха в курятнике!
Засим выпьем.
Земной шар - неимоверная глупость.
Похоже на правду, что они идут драться, все эти дураки, идут бить друг другу морды, резать друг друга, и когда же? -в разгар лета, в июне, когда можно отправиться с каким-нибудь милым созданием под руку в поле и вдохнуть полной грудью чайный запах необъятного моря скошенной травы!
Нет, право, делается слишком много глупостей.
Старый разбитый фонарь, который я только что заметил у торговца рухлядью, внушил мне такую мысль: пора просветить человеческий род!
Увы, я снова печален!
Вот что значит проглотить такую устрицу и пережить такую революцию.
Я снова мрачнею.
О, этот ужасный старый мир!
Здесь силы напрягают, со службы увольняют, здесь унижают, здесь убивают, здесь ко всему привыкают!
После этого прилива красноречия Грантер стал жертвой вполне им заслуженного приступа кашля.
- Кстати, о революции, - сказал Жоли, - виддо Бариус влюблед по -датстоящему.
- А в кого, не знаешь? - спросил Легль.
- Дет.
- Нет?
- Я же тебе говорю - дет!
- Любовные истории Мариуса! - воскликнул Грантер. -Мне все известно заранее.
Мариус - туман, и он, наверное, нашел свое облачко.
Мариус из породы поэтов.
Поэт - значит безумец. Timbroeus Apollo.
Мариус и его Мари, или его Мария, или его Мариетта, или его Марион, -должно быть, забавные влюбленные.
Отлично представляю себе их роман.
Тут такие восторги, что забывают о поцелуе.
Они хранят целомудрие здесь, на земле, но соединяются в бесконечности.
Это неземные души, но с земными чувствами.
Они воздвигли себе ложе среди звезд.
Грантер уже собрался приступить ко второй бутылке и, быть может, ко второй речи, как вдруг новая фигура вынырнула из квадратного отверстия люка.
Появился мальчишка лет десяти, оборванный, очень маленький, желтый, с остреньким личиком, с живым взглядом, вихрастый, промокший под дождем, однако с виду вполне довольный.
Не колеблясь, он сразу сделал выбор между тремя собеседниками и, хотя не знал ни одного, обратился к Леглю из Мо.
- Не вы ли господин Боссюэ? - спросил он.
- Это мое уменьшительное имя, - ответил Легль.
- Что тебе надо?
- Вот что.
Какой-то высокий блондин на бульваре спросил меня:
"Ты знаешь тетушку Гюшлу?" -
"Да, - говорю я, - на улице Шанврери, вдова старика". Он и говорит:
"Поди туда.
Там ты найдешь господина Боссюэ и скажешь ему от моего имени: