На углу улицы Бурдоне фонарей не было.
Миновав зону толпы, он перешел границу войск и очутился среди чего-то страшного.
Ни одного прохожего, ни одного солдата, ни проблеска света, никого; безлюдие, молчание, ночь; непонятный, пронизывающий холод.
Войти в такую улицу все равно, что войти в погреб.
Он продвигался вперед.
Вот он сделал несколько шагов.
Кто-то бегом промчался мимо.
Кто это? Мужчина?
Женщина?
Было ли их несколько? Он не мог бы на это ответить.
Тень мелькнула и исчезла.
Окольными путями он вышел в переулок, решив, что это Гончарная улица; в середине улицы он натолкнулся на препятствие.
Он протянул руки вперед.
То была опрокинутая тележка; он чувствовал под ногами лужи, выбоины, разбросанный и наваленный булыжник.
Здесь была начата и покинута баррикада.
Перебравшись через кучи булыжника, он очутился по ту сторону заграждения.
Он шел у самых тумб и находил дорогу по стенам домов.
Ему показалось, будто немного поодаль от баррикады промелькнуло что-то белое.
Он приблизился, и это белое приняло определенную форму.
То были две белые лошади, -те, которых Боссюэ утром выпряг из омнибуса. Они брели весь день наугад по улицам и в конце концов остановились здесь с тупым терпением животных, которым в такой же мере понятны действия человека, в какой человеку- пути провидения.
Мариус прошел мимо них.
Когда он подходил к улице, показавшейся ему улицей Общественного договора, откуда-то грянул ружейный выстрел, и просвистевшая совсем близко от него пуля, наугад прорезая мрак, пробила над его головой медный таз для бритья, висевший над дверью цирюльника.
Еще в 1846 году на улице Общественного договора в углу рыночной колоннады можно было увидеть этот продырявленный таз для бритья.
Ружейный выстрел был все же проявлением жизни.
А потом уже ничего больше не происходило.
Весь его путь походил на спуск по черным ступеням.
И все же Мариус шел вперед.
Глава вторая ПАРИЖ-ГЛАЗАМИ СОВЫ
Существо, наделенное крыльями летучей мыши или совы, которое парило бы в это время над Парижем, увидело бы мрачную картину.
Весь старый квартал Центрального рынка, пересеченный улицами Сен -Дени и Сен -Мартен, образующий как бы город в городе, являющийся местом скрещения тысячи переулков и превращенный повстанцами в свой оплот и укрепление, предстал бы перед этим крылатым существом громадной темной ямой, вырытой в самом сердце Парижа.
Здесь взгляд погружался в пропасть.
Разбитые фонари, закрытые окна - это исчезновение всякого света, всякой жизни, всякого шума, всякого движения.
Невидимый дозор мятежа бодрствовал всюду и поддерживал порядок, то есть ночной мрак.
Погрузить малое количество людей во всеобъемлющую тьму, так сказать, умножить число бойцов с помощью всех средств, какими она располагает, -вот необходимая тактика восстания.
На исходе дня каждое окно, где зажигали свечу, разбивалось пулей.
Свет потухал, а иногда лишался жизни обитатель.
Вот почему все замерло там.
В домах царили страх, печаль и оцепенение; на улицах - священный ужас.
Нельзя было различить ни длинных рядов окон и этажей, ни зубчатых выступов труб и крыш, ни смутных бликов, которыми отсвечивает грязная и влажная мостовая.
Око, взиравшее с высоты на этот сгусток тьмы, быть может, уловило бы там и сям мерцавший свет, подобный огонькам, блуждающим среди развалин; этот свет выхватывал из мрака ломаные, причудливые линии, очертания странных сооружений: то были баррикады.
Остальное представлялось озером темноты, туманным, гнетущим, унылым. Над ним вставали неподвижные зловещие силуэты: башня Сен -Жак, церковь Сен -Мерри и еще несколько громадных зданий, которые человек создает в виде гигантов, а ночь превращает в призраки.
Всюду, вокруг этого пустынного и внушавшего тревогу лабиринта, в кварталах, где парижская суматоха не стихла окончательно и где горели редкие фонари, воздушный наблюдатель мог бы различить металлическое поблескивание сабель и штыков, глухой грохот артиллерии и движение молчаливых батальонов, усиливавшееся с каждой минутой; он увидел бы страшный пояс, который стягивался и медленно смыкался вокруг восставших.
Обложенный войсками квартал был теперь чем-то вроде чудовищной пещеры; там все казалось уснувшим или неподвижным, и, как мы видели, каждая улица, в которую удавалось пробраться, встречала человека только мраком.
Мраком первобытным, полным ловушек, чреватым неведомыми и опасными столкновениями, куда страшно было проникнуть и где жутко было остаться; входящие трепетали перед теми, кто поджидал их, ожидавшие дрожали перед теми, кто приближался.
За каждым углом -невидимые бойцы в засадах, грозящие смертью западни, скрытые в толщах мрака.
Тут был конец всему.
Никакой надежды на иной свет, кроме вспышки ружейного выстрела, на иную встречу, кроме внезапного и короткого знакомства со смертью.
Где?
Как?
Когда?