После Эсхила - Фразибул; после Дидро - Дантон.
Народ стремится найти руководителя.
В массе он сбрасывает с себя апатию.
Толпу легко сплотить в повиновении.
Людей нужно расшевеливать, расталкивать, не давать покоя ради самого блага их освобождения, нужно колоть им глаза правдой, бросать в них грозный свет полными пригоршнями.
Нужно, чтобы они сами были ослеплены идеей собственного спасения; этот ослепительный свет пробуждает их.
Отсюда необходимость набатов и битв.
Нужно подняться великим воинам, озарить народы дерзновением и встряхнуть несчастное человечество, над которым нависает мрак священного права, цезаристской славы, грубой силы, фанатизма, безответственной власти и самодержавных величеств; встряхнуть это скопище, тупо созерцающее темное торжество ночи во всем его великолепии.
Долой тирана!
Как? О ком вы говорите?
Вы считаете, что Луи -Филипп - тиран?
Такой же, как Людовик XVI.
Оба они из тех, кого история обычно называет "добрыми королями"; но принципы не дробятся, логика истины прямолинейна, а свойство истины - не оказывать снисхождения; стало быть, никаких уступок; всякое нарушение человеческих прав должно быть пресечено; Людовик XVI воплощает "священное право", Луи -Филипп тоже, потому что он Бурбон; оба в известной мере олицетворяют захват права, и, чтобы устранить всемирно распространенную узурпацию права, должно с ними сразиться; так нужно, потому что всегда начинала именно Франция.
Когда во Франции ниспровергается властелин, он ниспровергается всюду.
Словом, вновь утвердить социальную справедливость, вернуть свободе ее престол, вернуть народ народу, вернуть человеку верховную власть, вновь возложить красный убор на голову Франции, восстановить разум и справедливость во всей их полноте, подавить всякий зародыш враждебности, возвратив каждого самому себе, уничтожить препятствие, которое королевская власть ставит всеобщему величайшему согласию, вновь поднять человечество вровень с правом, -какое дело может быть более правым и, следовательно, какая война более великой?
Такие войны созидают мир.
Огромная крепость предрассудков, привилегий, суеверий, лжи, лихоимства, злоупотреблений, насилий, несправедливостей и мрака все еще возвышается над миром со своими башнями ненависти.
Нужно ее ниспровергнуть.
Нужно обрушить эту чудовищную громаду.
Победить под Аустерлицем - великий подвиг; взять Бастилию - величайший.
Нет человека, который не знал бы по опыту, что душа - и в этом чудо ее единства, сопряженного с вездесущностью, - обладает странной способностью рассуждать почти хладнокровно при самых крайних обстоятельствах, и нередко безутешное горе любви, глубочайшее отчаяние в самых мучительных, в самых мрачных своих монологах обсуждают и оспаривают те или иные положения.
К буре чувств примешивается логика; нить силлогизма вьется, не разрываясь, в скорбном неистовстве мысли.
В таком состоянии находился Мариус.
Одолеваемый этими мыслями, изнеможенный, то полный решимости, то колеблющийся, трепещущий перед тем, на что он решался, Мариус окидывал блуждающим взором внутреннюю часть баррикады.
Там вполголоса разговаривали не уходившие с постов люди, и в их голосах чувствовалось то обманчивое спокойствие, которое знаменует собою последнюю фазу ожидания.
Над ними, в слуховом окне третьего этажа, Мариус различал не то зрителя, не то наблюдателя, как-то особенно внимательного.
То был убитый Кабюком привратник.
В отблесках факела, скрытого в груде булыжника, снизу едва можно было разглядеть его голову.
Нельзя себе представить более необычное зрелище, чем это озаряемое колышущимся зловещим пламенем, словно из любопытства наклонившееся над улицей иссиня -бледное, неподвижное, удивленное лицо, вставшие дыбом волосы, открытые, остекленевшие глаза и разинутый рот.
Можно было подумать, что тот, кто умер, всматривается в тех, кому предстоит умереть.
От оконца красноватыми струйками спускалась длинная кровяная дорожка и обрывалась на втором этаже.
Книга четырнадцатая ВЕЛИЧИЕ ОТЧАЯНИЯ
Глава первая ЗНАМЯ. ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Пока никто еще не появлялся.
На Сен -Мерри пробило десять.
Анжольрас и Комбефер сели с карабинами в руках у прохода, оставленного в большой баррикаде.
Они сидели молча и прислушивались, стараясь уловить хотя бы глухой, отдаленный шум шагов.
Внезапно в этой жуткой тишине раздался звонкий, молодой, веселый голос, казалось, доносившийся с улицы Сен -Дени, и отчетливо, на мотив старой народной песенки
"При свете луны", зазвучали стишки, кончавшиеся возгласом, подобным крику петуха:
Друг Бюго, не спишь ли?
Я от слез опух
Ты жандармов вышли
Поддержать мой дух.
В голубой шинели,
Кивер на боку
Пули засвистели!
Ку -кукурику!
Они сжали друг другу руки.
- Это Гаврош, - сказал Анжольрас.
- Он нас предупреждает, - добавил Комбефер.