Солдат уже взял его на мушку, как вдруг чья-то рука охватила конец дула и закрыла его.
Это был бросившийся вперед молодой рабочий в плисовых штанах.
Раздался выстрел, пуля пробила руку и, быть может, грудь рабочего, потому что он упал, но не задела Мариуса.
Все это, казалось, скорее могло померещиться в дыму, чем произойти в действительности. Мариус, входивший в нижнюю валу, едва заметил это.
Однако он смутно видел направленный на него ствол ружья, руку, закрывшую дуло, и слышал выстрел.
Но в такие минуты все, что видит человек, проносится, мелькает перед ним, и он ни на чем не останавливает внимания.
Он лишь смутно чувствует, что этот вихрь увлекает eго в еще более глубокий мрак и что вокруг него все в тумане.
Повстанцы, захваченные врасплох, но не устрашенные, вновь стянули свои силы.
Анжольрас крикнул:
- Подождите!
Не стреляйте наугад!
Действительно, в первые минуты замешательства они могли ранить друг друга.
Большинство повстанцев поднялось во второй этаж и в чердачные помещения, оттуда они могли из окон обстреливать осаждающих.
Самые решительные, в том числе Анжольрас, Курфейрак, Жан Прувер и Комбефер, отошли к домам, поднимавшимся за кабачком, и гордо стали лицом к лицу с солдатами и гвардейцами, занявшими гребень баррикады.
Все это было сделано неторопливо, с той особенной грозной серьезностью, которая предшествует рукопашной схватке.
Противники целились друг в друга на таком близком расстоянии, что могли переговариваться.
Достаточно было одной искры, -чтобы вспыхнуло пламя. Офицер, в металлическом нагруднике и густых эполетах, взмахнул шпагой и крикнул:
- Сдавайтесь!
- Огонь! - ответил Анжольрас.
Оба залпа раздались одновременно, и все исчезло в дыму.
Дым был едкий и удушливый, и в нем, слабо и глухо стеная, ползли раненые и умирающие.
Когда дым рассеялся, стало видно, как поредели ряды противников по обе стороны баррикады, но, оставаясь на своих местах, они молча заряжали ружья.
Внезапно послышался громовой голос:
- Прочь, или я взорву баррикаду!
Все обернулись в ту сторону, откуда раздавался голос.
Мариус, войдя в нижнюю залу, взял бочонок с порохом, затем, воспользовавшись дымом и мглой, застилавшими все огражденное пространство, проскользнул вдоль баррикады до той каменной клетки, где был укреплен факел.
Вырвать факел, поставить на его место бочонок с порохом, подтолкнуть под него кучу булыжника, причем дно бочонка с какой-то страшной податливостью тотчас же продавилось, - все это отняло у Мариуса столько времени, сколько требуется для того, чтобы наклониться и снова выпрямиться. И теперь все - национальные гвардейцы, гвардейцы муниципальные, офицеры, солдаты, столпившиеся на другом конце баррикады, остолбенев от ужаса, смотрели, как он, встав на булыжники с факелом в руке, гордый, одушевленный роковым своим решением, наклонял пламя факела к этой страшной груде, где виднелся разбитый бочонок с порохом. - Убирайтесь прочь, или я взорву баррикаду! - грозно воскликнул он.
Мариус, заступивший на этой баррикаде место восьмидесятилетнего старца, казался видением юной революции после призрака старой.
- Взорвешь баррикаду? - крикнул сержант. - Значит, и себя вместе с ней!
- И себя вместе с ней! - ответил Мариус.
И приблизил факел к бочонку с порохом.
Но на баррикаде уже никого не было.
Нападавшие, бросив своих убитых и раненых, отхлынули к другому концу улицы и снова исчезли в ночи.
Это было паническое бегство.
Баррикада была освобождена.
Глава пятая КОНЕЦ СТИХАМ ЖАНА ПРУВЕРА
Все окружили Мариуса.
Курфейрак бросился ему на шею.
- Ты здесь?
- Какое счастье! - воскликнул Комбефер.
- Ты пришел кстати! - заметил Боссюэ.
- Без тебя меня бы уже не было на свете! -вставил Курфейрак.
- Без вас меня бы ухлопали! -прибавил Гаврош.
- Кто тут начальник? -спросил Мариус.
- Ты, -ответил Анжольрас.
Весь этот день мозг Мариуса был подобен пылающему горнилу, теперь же его мысли превратились в вихрь.
Ему казалось, что этот вихрь, заключенный в нем самом, бушует вокруг и уносит его с собой.
Ему представлялось, что он уже отдалился от жизни на бесконечное расстояние.
Два светлых месяца радости и любви, внезапно оборвавшиеся у этой ужасной пропасти, потерянная для него Козетта, баррикада, Мабеф, умерший за Республику, он сам во главе повстанцев все это казалось ему чудовищным кошмаром.
Он должен был напрячь весь свой разум и память, чтобы все происходившее вокруг стало для него действительностью.