Несколько встревоженных горожан, поспешно возвращавшихся к себе домой, вряд ли его заметили.
В опасные времена каждому только до себя.
Фонарщик, как обычно, пришел зажечь фонарь, висевший против ворот дома № 7, и удалился.
Если бы кто-нибудь различил Жана Вальжана в этом мраке, то не подумал бы, что это живой человек.
Он сидел на тумбе у ворот неподвижно, словно превратившийся в ледяную статую призрак.
Одно из свойств отчаяния - замораживать.
Слышался набат и отдаленный гневный ропот толпы.
Покрывая гул торопливых беспорядочных ударов колокола, сливавшихся с шумом мятежа, башенные часы Сен -Поль, торжественно и не торопясь, пробили одиннадцать; набат - дело рук человеческих, время - дело божье.
Бой часов не произвел никакого впечатления на Жана Вальжана; он не шелохнулся.
Но почти сейчас же раздался ружейный залп со стороны Центрального рынка, затем снова еще более оглушительный; вероятно, началась атака баррикады на улице Шанврери, которую, как мы только что видели, отбил Мариус.
При этих залпах, ярость которых, казалось, возрастала в безмолвии ночи, Жан Вальжан вздрогнул. Встав, он обернулся в ту сторону, откуда донесся грохот, потом опять опустился на тумбу, скрестив руки, и голова его вновь медленно склонилась на грудь.
Он возобновил мрачную беседу с самим собою.
Вдруг он поднял глаза, - по улице кто-то шел, неподалеку от него слышались шаги; он взглянул и, при свете фонаря, у здания Архива, где кончается улица, увидел бледное, молодое и веселое лицо.
На улицу Вооруженного человека пришел Гаврош.
Он поглядывал вверх и, казалось, что-то разыскивал.
Он отлично видел Жана Вальжана, но не обращал на него внимания.
Поглядев вверх, Гаврош стал смотреть вниз; поднявшись на цыпочки, он осматривал двери и окна первых этажей; все они были закрыты, заперты на замки и засовы.
Проверив пять или шесть входов в дома, забаррикадированные таким образом, гамен пожал плечами и определил положение вещей следующим восклицанием:
- Черт побери!
Потом снова начал смотреть вверх.
Жан Вальжан, который за минуту до того при душевном своем состоянии ни к кому не обратился бы и даже не ответил бы на вопрос, почувствовал непреодолимое желание заговорить с этим мальчиком.
- Малыш! - сказал он. - Что тебе надо?
- Мне надо поесть, -откровенно признался Гаврош и прибавил; - Сами вы малыш.
Жан Вальжан порылся в кармане и достал пятифранковую монету.
Но Гаврош, принадлежащий к породе трясогузок, быстро перескакивавший с одного на другое, уже поднимал камень.
Он увидел фонарь.
- Смотрите! -сказал он. -У вас тут еще есть фонари!
Вы не подчиняетесь правилам, друзья.
Это непорядок.
А ну-ка разобьем это светило!
Он бросил камнем в фонарь. Стекло разлетелось с таким треском, что обыватели, засевшие в своих укрытиях в доме напротив, запричитали:
"Вот и начинается девяносто третий год!"
Фонарь, сильно качнувшись, потух.
На улице сразу стало темно.
- Так, так, старушка-улица, -одобрил Гаврош, - надевай свой ночной колпак - И. повернувшись к Жану Вальжану, спросил:
- Как называется этот большущий сарай, что торчит тут у вас в конце улицы?
Архив, что ли?
Пообломать бы эти толстые дурацкие колонны и соорудить баррикаду - вот было бы славно!
Жан Вальжан подошел к Гаврошу.
- Бедняжка! Он хочет есть, -пробормотал он и сунул ему в руку пятифранковую монету.
Гаврош задрал нос, удивленный величиной этого "су"; он смотрел на него в темноте, и поблескивание большой монеты ослепило его.
Понаслышке он знал о пятифранковых монетах; их слава была ему приятна, и он пришел в восхищение, видя одну из них так близко.
- Поглядим-ка на этого тигра! -сказал он.
Несколько мгновений он восторженно созерцал ее, потом, повернувшись к Жану Вальжану, протянул ему монету и с величественным видом сказал:
- Буржуа! Я предпочитаю бить фонари.
Возьмите себе вашего дикого зверя.
Меня не подкупишь.
Он о пяти когтях, но меня не оцарапает.
- У тебя есть мать? -спросил Жан Вальжан.
- Уж скорей, чем у вас, - не задумываясь, ответил Гаврош.