Мы из тех, кто смущается перед молодыми девушками и цветами, мы преклоняемся перед ними.
Козетта быстро оделась, причесалась, убрала волосы, что было очень просто в те времена, когда женщины не взбивали еще кудрей, подсовывая снизу подушечки и валики, и не носили накладных буклей.
Потом она растворила окно и осмотрелась, в надежде разглядеть хоть часть улицы, угол дома, кусочек мостовой, чтобы не пропустить появления Мариуса.
Но из окна ничего нельзя было увидеть.
Внутренний дворик окружали довольно высокие стены, а в просветах меж ними виднелись какие-то сады.
Козетта нашла, что сады отвратительны: первый раз в жизни цветы показались ей безобразными.
Любой кусочек канавы на перекрестке понравился бы ей гораздо больше.
Она стала смотреть в небо, словно думая, что Мариус может явиться и оттуда.
Вдруг она расплакалась.
Это было вызвано не переменчивостью ее настроений, но упадком духа от несбывшихся надежд.
Она смутно почувствовала что-то страшное.
Вести и впрямь иногда доносятся по воздуху.
Она говорила себе, что не уверена ни в чем, что потерять друг друга из виду -значит погибнуть, и мысль, что Мариус мог бы явиться ей с неба, показалась ей уже не радостной, а зловещей.
Потом набежавшие тучки рассеялись, вернулись покой и надежда, и невольная улыбка, полная веры в бога, вновь появилась на ее устах.
В доме все еще спали.
Здесь царила безмятежная тишина.
Ни одна ставня не отворялась.
Каморка привратника была заперта, Тусен еще не вставала, и Козетта решила, что и отец ее, конечно, спит.
Видно много пришлось ей выстрадать и страдать еще до сих пор, если она пришла к мысли, что отец ее жесток; но она полагалась на Мариуса.
Затмение такого светила казалось ей совершенно невозможным.
Время от времени она слышала вдалеке какие-то глухие удары и говорила себе:
"Как странно, что в такой ранний час хлопают воротами!"
То были пушечные залпы, громившие баррикаду.
Под окном Козетты, на несколько футов ниже, на старом почерневшем карнизе прилепилось гнездо стрижа; край гнезда слегка выдавался за карниз, и сверху можно было заглянуть в этот маленький рай.
Мать сидела в гнезде, распустив крылья веером над птенцами, отец порхал вокруг, принося в клюве корм и поцелуи.
Восходящее солнце золотило это счастливое семейство, здесь царил в веселье и торжестве великий закон размножения, в сиянии утра расцветала нежная тайна.
С солнцем в волосах, с мечтами в душе, освещенная зарей и светившаяся любовью, Козетта невольно наклонилась и, едва осмеливаясь признаться, что думает о Мариусе, залюбовалась птичьим семейством, самцом и самочкой, матерью и птенцами, охваченная тем глубоким волнением, какое вызывает в чистой девушке вид гнезда.
Глава одиннадцатая РУЖЬЕ, КОТОРОЕ БЬЕТ БЕЗ ПРОМАХА, НО НИКОГО НЕ УБИВАЕТ
Осаждавшие продолжали вести огонь.
Ружейные выстрелы чередовались с картечью, правда, не производя особых повреждений.
Пострадала только верхняя часть фасада "Коринфа"; окна второго этажа и мансарды под крышей, пробитые пулями и картечью, постепенно разрушались.
Бойцам, занимавшим этот пост, пришлось его покинуть.
Впрочем, в том и состоит тактика штурма баррикад: стрелять как можно дольше, чтобы истощить боевые запасы повстанцев, если те по неосторожности вздумают отвечать.
Как только по более слабому ответному огню станет заметно, что патроны и порох на исходе, дают приказ идти на приступ.
Анжольрас не попался в эту ловушку: баррикада не отвечала.
При каждом залпе Гаврош оттопыривал щеку языком в знак глубочайшего презрения.
- Ладно, -говорил он, -рвите тряпье, нам как раз нужна корпия.
Курфейрак громко требовал объяснений, почему картечь не попадает в цель, и кричал пушке:
- Эй, тетушка, ты что-то заболталась!
В бою стараются интриговать друг друга, как на балу.
Вероятно, молчание редута начало беспокоить осаждавших и заставило их опасаться какой-нибудь неожиданности; необходимо было заглянуть через груду булыжников и разведать, что творится за этой бесстрастной стеной, которая стояла под огнем, не отвечая на него.
Вдруг повстанцы увидели на крыше соседнего дома блиставшую на солнце каску.
Прислонясь к высокой печной трубе, там стоял пожарный, неподвижно, словно на часах.
Взгляд его был устремлен вниз, внутрь баррикады.
- Этот соглядатай нам вовсе ни к чему, -сказал Анжольрас.
Жан Вальжан вернул карабин Анжольрасу, но у него оставалось ружье.
Не говоря ни слова, он прицелился в пожарного, и в ту же секунду сбитая пулей каска со звоном полетела на мостовую.
Испуганный солдат скрылся.
На его посту появился другой наблюдатель.
Это уже был офицер.