Жан Вальжан, перезарядив ружье, прицелился во вновь пришедшего и отправил каску офицера вдогонку за солдатской каской.
Офицер не стал упорствовать и мгновенно ретировался.
На этот раз намек был принят к сведению.
Больше никто не появлялся на крыше; слежка за баррикадой прекратилась.
- Почему вы не убили его? - спросил Боссюэ у Жана Вальжана.
Жан Вальжан не ответил.
Глава двенадцатая БЕСПОРЯДОК НА СЛУЖБЕ ПОРЯДКА
- Он не ответил на мой вопрос, - шепнул Боссюэ на ухо Комбеферу.
- Этот человек расточает благодеяния при помощи ружейных выстрелов, ответил Комбефер.
Те, кто хоть немного помнит эти давно прошедшие события, знают, что национальная гвардия предместий храбро боролась с восстаниями.
Особенно яростной и упорной она показала себя в июньские дни 1832 года.
Какой-нибудь безобидный кабатчик из "Плясуна", "Добродетели" или "Канавки", чье заведение бастовало по случаю мятежа, дрался, как лев, видя, что его танцевальная зала пустует, и шел на смерть за порядок, олицетворением которого считал свой трактир.
В ту эпоху, буржуазную и вместе с тем героическую, рыцари идеи стояли лицом к лицу с паладинами наживы.
Прозаичность побуждений нисколько не умаляла храбрости поступков.
Убыль золотых запасов заставляла банкиров распевать "Марсельезу".
Буржуа мужественно проливали кровь ради прилавка и со спартанским энтузиазмом защищали свою лавчонку - этот микрокосм родины.
В сущности это было очень серьезно.
В борьбу вступали новые социальные силы в ожидании того дня, когда наступит равновесие.
Другим характерным признаком того времени было сочетание анархии с "правительственностью" (варварское наименование партии благонамеренных).
Стояли за порядок, но без дисциплины.
То барабан внезапно бил сбор по прихоти полковника национальной гвардии; то капитан шел в огонь по вдохновению, а национальный гвардеец дрался "за идею" на свой страх и риск.
В опасные минуты, в решительные дни действовали не столько по приказам командиров, сколько по внушению инстинкта.
В армии, которая защищала правопорядок, встречались настоящие смельчаки, разившие мечом, вроде Фаннико, или пером, как Анри Фонфред.
Цивилизация, к несчастью, представленная в ту эпоху скорее объединением интересов, чем союзом принципов, была, или считала себя, в опасности; она взывала о помощи, и каждый, воображая себя ее оплотом, охранял ее, защищал и выручал, как умел; первый встречный брал на себя задачу спасения общества.
Усердие становилось иногда гибельным.
Какой-нибудь взвод национальных гвардейцев своей властью учреждал военный совет и в пять минут выносил и приводил в исполнение приговор над пленным повстанцем.
Жан Прувер пал жертвой именно такого суда.
Это был свирепый закон Линча, который ни одна партия не имеет права ставить в упрек другой, так как он одинаково применяется и в республиканской Америке и в монархической Европе.
Но суду Линча легко было впасть в ошибку.
Как-то в дни восстания, на Королевской площади, национальные гвардейцы погнались было со штыками наперевес за молодым поэтом Поль -Эме Гранье, и он спасся только потому, что спрятался в подворотне дома № 6.
Ему кричали: "Вот еще один сен -симонист!", его чуть не убили.
На самом же деле он нес под мышкой томик мемуаров герцога Сен-Симона.
Какой-то национальный гвардеец прочел на обложке слово "Сен-Симон" и завопил:
"Смерть ему!"
6 июня 1832 года отряд национальных гвардейцев предместья под командой вышеупомянутого капитана Фаннико по собственной прихоти и капризу обрек себя на уничтожение на улице Шанврери.
Этот факт, как он ни странен, был установлен судебным следствием, назначенным после восстания 1832 года.
Капитан Фаннико, нечто вроде кондотьера порядка, нетерпеливый и дерзкий буржуа, из тех, кого мы только что охарактеризовали, фанатичный и своенравный приверженец "правительственности", не мог устоять перед искушением открыть огонь до назначенного срока - он домогался чести овладеть баррикадой в одиночку, то есть силами одного своего отряда.
Взбешенный появлением на баррикаде красного флага, а вслед за ним старого сюртука, принятого им за черный флаг, он начал громко ругать генералов и корпусных командиров, которые изволят где-то там совещаться, не видя, что настал час решительной атаки, и, как выразился один из них, "предоставляют восстанию вариться в собственном соку".
Сам же он находил, что баррикада вполне созрела для атаки и, как всякий зрелый плод, должна пасть; поэтому он отважился на штурм.
Его люди были такие же смельчаки, как он сам, - "бесноватые", как сказал один свидетель.
Рота его, та самая, что расстреляла поэта Жана Прувера, была головным отрядом батальона, построенного на углу улицы.
В ту минуту, когда этого меньше всего ожидали, капитан повел своих солдат в атаку на баррикаду.
Это нападение, в котором было больше пыла, чем военного искусства, дорого обошлось отряду Фаннико.
Не успели они пробежать и половины расстояния до баррикады, как их встретили дружным залпом.
Четверо смельчаков, бежавших впереди, были убиты выстрелами в упор у самого подножия редута, и отважная кучка национальных гвардейцев, людей храбрых, но без всякой военной выдержки, после некоторого колебания принуждена была отступить, оставив на мостовой пятнадцать трупов.
Минута замешательства дала повстанцам время перезарядить ружья, и нападавших настиг новый смертоносный залп прежде, чем они успели отойти за угол улицы, служивший им прикрытием.
На миг отряд оказался между двух огней и попал под картечь своего же артиллерийского орудия, которое, не получив приказа, продолжало стрельбу.
Бесстрашный и безрассудный Фаннико стал одной из жертв этой картечи.
Он был убит пушкой, то есть самим правопорядком.
Эта атака, скорее отчаянная, чем опасная, возмутила Анжольраса. - Глупцы! - воскликнул он.