- Сию минуту, - ответил Гаврош и одним прыжком очутился посреди улицы.
Как мы помним, отряд Фаннико, отступая, оставил множество трупов.
Не менее двадцати убитых лежало на мостовой вдоль всей улицы.
Это означало двадцать патронташей для Гавроша и немалый запас патронов -для баррикады.
Дым застилал улицу, как туман.
Кто видел облако в ущелье меж двух отвесных гор, тот может представить себе эту густую пелену дыма, как бы уплотненную двумя темными рядами высоких домов.
Она медленно вздымалась, все постепенно заволакивалось мутью, и даже дневной свет меркнул.
Сражавшиеся с трудом различали друг друга с противоположных концов улицы, правда, довольно короткой.
Мгла, выгодная для осаждавших и, вероятно, предусмотренная командирами, которые руководили штурмом баррикады, оказалась на руку и Гаврошу.
Под покровом дымовой завесы и благодаря своему маленькому росту он пробрался довольно далеко, оставаясь незамеченным.
Без особого риска он опустошил уже семь или восемь патронных сумок.
Он полз на животе, бегал на четвереньках, держа корзинку в зубах, вертелся, скользил, извивался, переползал от одного мертвеца к другому и опорожнял патронташи с проворством мартышки, щелкающей орехи.
С баррикады, от которой он отошел не так уж далеко, его не решались громко окликнуть, боясь привлечь к нему внимание врагов.
На одном из убитых, в мундире капрала, Гаврош нашел пороховницу.
- Пригодится вина напиться, - сказал он, пряча ее в карман.
Продвигаясь вперед, он достиг места, где пороховой дым стал реже, и тут стрелки линейного полка, залегшие в засаде за бруствером из булыжников, и стрелки национальной гвардии, выстроившиеся на углу улицы, сразу указали друг другу на существо, которое копошилось в тумане.
В ту минуту, как Гаврош освобождал от патронов труп сержанта, лежащего у тумбы, в мертвеца ударила пуля.
- Какого черта! - фыркнул Гаврош - Они убивают моих покойников.
Вторая пуля высекла искру на мостовой, рядом с ним. Третья опрокинула его корзинку.
Гаврош оглянулся и увидел, что стреляет гвардия предместья.
Тогда он встал во весь рост и, подбоченясь, с развевающимися на ветру волосами, глядя в упор на стрелявших в него национальных гвардейцев, запел:
Все обитатели Нантера
Уроды по вине Вольтера.
Все старожилы Палессо
Болваны по вине Руссо.
Затем подобрал корзинку, уложил в нее рассыпанные патроны, не потеряв ни одного, и, двигаясь навстречу пулям, пошел опустошать следующую патронную сумку.
Мимо пролетела четвертая пуля.
Гаврош распевал:
Не удалась моя карьера,
И это по вине Вольтера
Судьбы сломалось колесо,
И в этом виноват Руссо.
Пятой пуле удалось только вдохновить его на третий куплет:
Я не беру с ханжей примера,
И это по вине Вольтера.
А бедность мною, как в серсо,
Играет по вине Руссо
Так продолжалось довольно долго.
Это было страшное и трогательное зрелище.
Гаврош под обстрелом как бы поддразнивал врагов.
Казалось, он веселился от души.
Воробей задирал охотников.
На каждый залп он отвечал новым куплетом.
В него целились непрерывно и всякий раз давали промах.
Беря его на мушку, солдаты и национальные гвардейцы смеялись.
Он то ложился, то вставал, прятался за дверным косяком, выскакивал опять, исчезал, появлялся снова, убегал, возвращался, дразнил картечь, показывал ей нос и в то же время не переставал искать патроны, опустошать сумки и наполнять корзинку.
Повс?анцы следили за ним с замиранием сердца.
На баррикаде трепетали за него, а он-он распевал песенки.
Казалось, это не ребенок, не человек, а гном.
Сказочный карлик, неуязвимый в бою.