Затем он возвратился на баррикаду и сказал:
- Дело сделано.
А в его отсутствие произошло следующее.
Мариус, занятый больше тем, что делалось на улице, чем в доме, не удосужился до тех пор поглядеть на шпиона, лежавшего связанным в темном углу нижней залы.
Увидев его при дневном свете, когда он перелезал через баррикаду, идя на расстрел, Мариус узнал его.
Внезапно в его мозгу мелькнуло воспоминание.
Он припомнил, как встретился с полицейским надзирателем на улице Понтуаз и как тот дал ему два пистолета, те самые, что пригодились ему здесь, на баррикаде: он припомнил не только лицо, но и имя.
Однако это воспоминание было туманное и смутное, как и все его мысли.
То была не уверенность, а скорее вопрос, который он задавал себе:
"Не тот ли это полицейский надзиратель, который называл себя Жавером?"
Быть может, он еще успеет вступиться за этого человека?
Но надо сначала удостовериться, действительно ли это тот самый Жавер.
Мариус окликнул Анжольраса, занявшего пост на противоположном конце баррикады:
- Анжольрас!
- Что?
- Как зовут того человека?
- Какого?
- Полицейского агента Ты знаешь его имя?
- Конечно.
Он нам сказал.
- Как же его зовут?
- Жавер.
Мариус вздрогнул.
В этот миг послышался выстрел.
Появился Жан Вальжан и крикнул:
- Дело сделано.
Смертный холод сковал сердце Мариуса.
Глава двадцатая МЕРТВЫЕ ПРАВЫ, И ЖИВЫЕ НЕ ВИНОВАТЫ
На баррикаде наступала агония.
Все объединилось, чтобы оттенить трагическое величие этих последних минут. Множество таинственных звуков, носившихся в воздухе, дыхание невидимых вооруженных толп, двигавшихся по городу, прерывистый галоп конницы, тяжелый грохот артиллерии, перекрестная ружейная и орудийная пальба в лабиринте парижских улиц, пороховой дым, поднимавшийся над крышами золотыми клубами, неясные и гневные крики, доносившиеся откуда-то издалека, грозные зарницы со всех сторон, звон набата Сен -Мерри, заунывный, как рыдание, мягкая летняя пора, великолепие неба, пронизанного солнечным сиянием и полного облаков, чудная погода и устрашающее безмолвие домов.
Со вчерашнего дня два ряда домов по улице Шанврери обратились в две стены - в две неприступные стены: двери были заперты, окна захлопнуты, ставни затворены.
В те времена, столь отличные от наших, в час, когда народ решал покончить с отжившим старым порядком, с дарованной хартией или с устаревшими законами, когда воздух был насыщен гневом, когда город сам разрушал свои мостовые, когда восстанию сочувствовала буржуазия, - тогда горожане, охваченные мятежным духом, становились как бы союзниками повстанцев, дом братался с выросшей словно из-под земли крепостью и служил ей опорой.
Но если время еще не назревало, если восстание не получало одобрения народа, если он отрекался от него, то бунтовщики обречены были на гибель. Город вокруг них обращался в пустыню, все души ожесточались, все убежища запирались, и улицы открывали путь войскам, помогая овладеть баррикадой.
Нельзя насильно заставить народ шагать быстрее, чем он хочет.
Горе тому, кто пытается понукать его!
Народ не терпит принуждения.
Тогда он бросает восставших на произвол судьбы.
Мятежники попадают в положение зачумленных.
Дом становился неприступной кручей, дверь - преградой, фасад - глухой стеной.
Стена эта все видит, все слышит, но не хочет прийти на помощь.
Она могла бы приотвориться и спасти вас.
Но нет!
Эта стена - судьба.
Она глядит на вас и выносит вам приговор.
Какой угрюмый вид у запертых домов!
Они кажутся нежилыми, хотя на самом деле продолжают жить.
Жизнь как будто замерла, но течет там своим чередом.
Никто не выходил оттуда целые сутки, хотя все налицо.
Внутри такой скалы ходят, разговаривают, ложатся спать, встают, сидят в кругу семьи, едят и пьют, дрожат от страха -это ужасно!
Только страх может извинить неумолимую жестокость; смятение, растерянность - смягчающие обстоятельства.