В смертном вихре, закружившем их, они продолжали смеяться.
Курфейрак стоял с непокрытой головой.
- Куда же ты девал свою шляпу? - спросил Боссюэ.
- В конце концов они ухитрились сбить ее пушечными ядрами, - отвечал Курфейрак.
Насмешки чередовались с презрением.
- Кто может понять этих людей? - с горечью восклицал Фейи, перечисляя имена известных и даже знаменитых лиц, в том числе кое-кого из старой армии. Они обещали примкнуть к нам, обязались нам помочь, поклялись в этом честью, они наши командиры - и они же нас предали!
Комбефер ответил с горькой усмешкой:
- Некоторые люди соблюдают правила чести, как астрономы наблюдают звезды: только издалека.
Баррикада была так густо засыпана разорванными гильзами от патронов, что казалось, будто выпал снег.
У осаждавших было численное превосходство, у повстанцев -позиционное преимущество.
Они расположились на вершине стены и в упор расстреливали солдат-те, спотыкаясь среди раненых и убитых, застревали на крутом ее откосе.
Баррикада, построенная подобным образом и отлично укрепленная подпорами изнутри, действительно представляла одну из тех позиций, откуда горстка людей может держать под угрозой целое войско.
Тем не менее атакующая колонна, непрерывно пополняясь и увеличиваясь под градом пуль, неотвратимо приближалась; мало-помалу, шаг за шагом, медленно, но неуклонно, армия зажимала баррикаду в тиски.
Атаки следовали одна за другой.
Опасность возрастала.
И вот на этой груде камней, на улице Шанврери, разразилась битва, достойная стен Трои.
Изможденные, оборванные, изнуренные люди, которые больше суток ничего не ели и не смыкали глаз, которые могли выпустить всего лишь несколько зарядов и напрасно ощупывали пустые карманы, ища патронов, почти все раненные, кто в голову, кто в руку, забинтованные порыжелыми и почерневшими тряпками, в изодранной, залитой кровью одежде, вооруженные негодными ружьями и старыми зазубренными саблями, преобразились в Титанов.
Баррикаду атаковали раз десять, одолевали ее высоту, проникали внутрь, но так и не могли взять.
Чтобы составить представление об этой борьбе, вообразите пылающий костер из этих охваченных яростью сердец и посмотрите на разбушевавшийся пожар.
То было не сражение, а жерло раскаленной печи, уста извергали пламя, лица искажались гневом.
Казалось, то были уже не люди; бойцы пламенели яростью, страшно было смотреть на этих саламандр войны, метавшихся взад и вперед в багровом дыму.
Мы отказываемся от описания всех сцен этой грандиозной битвы и в целом и в их последовательности.
Одной лишь эпопее дозволено заполнить двенадцать тысяч стихов изображением битвы.
Это напоминало ад брахманизма, самую ужасную из семнадцати бездн преисподней, именуемую в Ведах "Лесом мечей".
Дрались врукопашную, грудь с грудью, пистолетами, саблями, кулаками, стреляли издали и в упор, сверху, снизу, со всех сторон, с крыш домов, из окон кабачка, из отдушин подвала, куда забрались некоторые из повстанцев.
Они сражались один против шестидесяти.
Полуразрушенный фасад "Коринфа" был страшен.
Татуированное картечью окно, с выбитыми стеклами и рамами, превратилось в бесформенную дыру, кое-как заваленную булыжниками.
Боссюэ был убит, Фейи убит; Курфейрак убит; Жоли убит; Комбефер, пораженный в грудь тремя штыковыми ударами в тот миг, когда он наклонился, чтобы поднять раненого солдата, успел только взглянуть на небо и испустил дух.
Мариус все еще сражался, но был несколько раз ранен, большей частью - в голову, и все лицо его было залито кровью, словно завешено красным платком.
Один лишь Анжольрас оставался невредимым.
Когда ему не хватало оружия, он, не глядя, протягивал руку вправо или влево, и кто-нибудь из повстанцев подавал ему первый попавшийся клинок.
Теперь у него остались обломки от четырех шпаг; у Франциска I в битве при Мариньяне было шпагой меньше.
Гомер говорит:
"Диомед убил Аксила, сына Тевфрания, обитавшего в счастливой Аризбе; Эвриал, сын Мекистея, лишил жизни Дреса, Офелтия, Эсепа и Педаса, зачатого наядой Абарбареей от беспорочного Буколиона; Уллис поразил Пидита Перкосийского; Антилох - Аблера, Полипет - Астиала, Полидамант - Ота Килленейского, Тевкр - Аретаона; Мегантий гибнет от копья Эврипила.
Царь героев Агамемнон повергает во прах Элата, уроженца высоко стоящего города, омываемого звонкоструйной рекой Сатиноном".
В наших старинных эпических поэмах вооруженный огненной секирой Эспландиан нападает на великана маркиза Свантибора, и тот, защищаясь, швыряет в рыцаря башни, вырванные им из земли.
На наших древних фресках изображены два герцога, Бретонский и Бурбонский, на конях, в боевых доспехах, в шлемах и с гербами на щитах; они мчатся друг на друга с бердышами в руке, опустив железные забралa, в железных сапогах, в железных перчатках, один в горностаевой мантии, другой в лазурном плаще; Бретонский герцог - с изображением льва между двух зубцов короны, герцог Бурбонский - с огромной лилией перед забралом.
Но чтобы блистать великолепием, вовсе не надо носить герцогский шишак, как Ивон, или держать в руке живое пламя, как Эспландиан, или, подобно Филесу, отцу Полидаманта, привезти из Эпира прекрасные боевые доспехи, дар Япета, владыки мужей; достаточно отдать жизнь за свои убеждения или за верность присяге.
Вот простоватый солдатик, вчерашний крестьянин из Боса или из Лимузена, с тесаком на боку, который оплачивается возле нянек с детьми в Люксембургском саду, вот бледный молодой студент, склонившийся над анатомическим препаратом или над книгой, белокурый юнец, бреющий бородку ножницами, -возьмите их обоих, вдохните в них чувство долга, поставьте друг против друга на перекрестке Бушра или в тупике Планш -Мибре, заставьте одного сражаться за свое знамя, а другого за свой идеал, и пусть оба воображают, что они сражаются за родину. Начнется грандиозная битва, и тени, отброшенные пехотинцем и студентиком -медиком во время поединка на великую эпическую арену, где борется человечество, сравняются с тенью Мегариона, царя Ликии, родины тигров, сдавившего в железном объятии могучего Аякса богоравного.
Глава двадцать вторая ШАГ ЗА ШАГОМ
Когда не осталось в живых никого из вожаков, кроме Анжольраса и Мариуса на противоположных концах баррикады, центр ее, так долго державшийся благодаря Курфейраку, Жоли, Боссюэ, Фейи и Комбеферу, наконец дрогнул.
Пушка, не проломив бреши, годной для прохода, выбила в середине редута широкий полукруглый выем; разрушенный ядрами гребень стены в этом месте обвалился, и из обломков, грудой сыпавшихся внутрь и наружу, образовалось как бы два откоса по обе стороны заграждения, внутренней и внешней.
Внешний откос представлял собою наклонную плоскость, удобную для нападения.
Тут осаждавшие предприняли решительную атаку, и эта атака удалась.
Сомкнутым строем, ощетинясь штыками, пехота беглым шагом неудержимо бросилась вперед, и на вершине укрепления в пороховом дыму показался мощный авангард штурмовой колонны.
На этот раз все было кончено.
Защищавшая центр группа повстанцев отступила в беспорядке.
И тогда в них внезапно проснулась смутная жажда жизни.
Очутившись под прицелом этого леса ружей, они не захотели умирать.