На что решиться?
Ему оставалось одно- не теряя времени, вернуться на улицу Вооруженного человека и взять под стражу Жана Вальжана.
Конечно, следовало поступить только так.
Но он не мог.
Что-то преграждало ему путь в ту сторону.
Но что же?
Что именно?
Разве существует на свете что-нибудь, кроме судов, судебных приставов, полиции и властей?
Жавер был потрясен.
Каторжник, личность которого неприкосновенна!
Арестант, неуловимый для полиции!
И все это по вине Жавера!
Разве не ужасно, что Жавер и Жан Вальжан, два человека, целиком принадлежащие закону и созданные один, чтобы карать, другой, чтобы терпеть кару, вдруг оба дошли до того, что попрали закон? Как же так?
Неужели могут произойти столь чудовищные вещи, и никто не будет наказан?
Неужели Жан Вальжан оказался сильнее установленного порядка и останется на свободе, а он, Жавер, будет по-прежнему получать жалованье от казны?
Его раздумье становилось все более мрачным.
Он мог бы, помимо всего прочего, упрекнуть себя еще и за бунтовщика, которого доставил на улицу Сестер страстей господних, но он даже не думал о нем.
Мелкий проступок затмевала более тяжкая вина.
Кроме того, бунтовщик, несомненно, был мертв, а со смертью, согласно закону, прекращается и преследование.
Жан Вальжан - вот тяжкий груз, давивший на его совесть.
Жан Вальжан сбивал его с толку.
Все правила, служившие ему опорой на протяжении всей жизни, рушились перед лицом этого человека.
Великодушие Жана Вальжана по отношению к нему, Жаверу, подавляло его.
Другие поступки Жана Вальжана, которые прежде он считал лживыми и безрассудными, теперь являлись ему в истинном свете.
За Жаном Вальжаном вставал образ Мадлена, и два эти лица, наплывая друг на друга, сливались в одно, светлое и благородное.
Жавер чувствовал, как в душу его закрадывается нечто недопустимое - преклонение перед каторжником.
Уважение к острожнику, мыслимо ли это?
Он дрожал от волнения, но не мог справиться с собой Как он ни противился этому, ему приходилось признать в глубине души нравственное превосходство отверженного.
Это было нестерпимо.
Милосердный злодей, сострадательный каторжник, кроткий, великодушный, который помогает в беде, воздает добром за зло, прощает своим ненавистникам, предпочитает жалость мести, который готов скорее погибнуть, чем погубить врага, и спасает человека, который оскорбил его, - преступник, коленопреклоненный на высотах добродетели, более близкий к ангелу, чем к человеку!
Жавер вынужден был признать, что подобное диво существует на свете.
Дальше так продолжаться не могло.
Правда, - и мы на этом наслаиваем, - Жавер не без борьбы отдался во власть чудовищу, нечестивому ангелу, презренному герою, который вызывал в нем почти в равной мере и негодование и восхищение.
Когда он ехал в карете один на один с Жаном Вальжаном, сколько раз в нем возмущался и рычал тигр законности!
Сколько раз его одолевало желание броситься на Жана Вальжана, схватить его и растерзать, иными словами, арестовать!
В самом деле, что могло быть проще?
Крикнуть, поравнявшись с первым же караульным постом "Вот беглый каторжник, укрывающийся от правосудия!" Позвать жандармов и заявить: "Берите его!"
Потом уйти, оставить им проклятого злодея и больше ничего не знать, ни во что не вмешиваться.
Ведь этот человек - пожизненный пленник закона; пусть закон и распоряжается им, как пожелает.
Что может быть справедливее?
Все это Жавер говорил себе; более того, он хотел действовать, хотел схватить свою жертву, но и тогда и теперь был не в силах это сделать; всякий раз, как его рука судорожно протягивалась к вороту Жана Вальжана, она падала, словно была налита свинцом, а в глубине его сознания звучал голос, странный голос, кричавший ему: "Хорошо!
Предай своего спасителя.
А затем, как Понтий Пилат, вели принести сосуд с водой и умой свои когти".
Потом его мысли обращались на него самого, и рядом с величавым образом Жана Вальжана он видел себя, Жавера, жалким и униженным.
Его благодетелем был каторжник!
В сущности с какой стати он разрешил этому человеку подарить ему жизнь?
Он имел право бить убитым на баррикаде.
Ему следовало воспользоваться этим правом.
Он должен был позвать других повстанцев на помощь и насильно заставить их расстрелять себя.
Так было бы лучше. Мучительнее всего была утрата веры в себя.